Валентин Рыбин - Море согласия

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство...

— А за сим можете быть свободны, господа, — объявил Ермолов и напомнил:— Не забудьте, что вечером прием и банкет в честь азиатских послов...

Когда свитские встали и устремились к двери, Ермолов поманил к себе генерала Ахвердова. Тот подошел к столу.

— На вот, почитай, старина, — улыбнулся Ермолов.

Ахвердов прочел:

«...особо отличая заслуги оных, прошу дать Ахвердову аренду, как неимущему никакого состояния и обремененного большим семейством... Могилевского буду иметь честь представить...»

— Спасибо, Алексей Петрович... Величайшее спасибо,— с искренней благодарностью заговорил старик-генерал...

— Потом, потом благодарности, Федор Исаевич, — предупредил словоизлияния главнокомандующий и, глядя поверх седой головы Ахвердова, крикнул Могилевскому, чтобы шел в бильярдную и занял средний стол...

Спустя некоторое время, окруженный офицерами, он не спеша, полный собственного достоинства, спускался по широкой мраморной лестнице в вестибюль. С галереи уже доносились голоса бильярдистов и слышен был бой костяных шаров...

Пиршество по случаю приема азиатских послов началось с ристалища. На закате солнца съехались на Александровскую площадь всадники в рыцарских доспехах. Кони в намордниках и кожаных нагрудниках, рыцари в средневековых костюмах: в кольчугах, в шлемах с забралами и султанами из павлиньих перьев, сталкивались в поединке. Со скрежетом скользили пики и медные сверкающие щиты. Вышибленные из седла уходили в сторону, уводя коней. Победители, после небольших передышек, продолжали состязания. Площадь была окружена тысячами тифлисцев. Лязг металла и ржание коней смешивалось с возбужденном ревом толпы...

В сумерках рыцарские ристалища закончились, и на площади загремели колесами пушки-единороги. Десять орудий с рогатым зверем на стволах выстроились рядком перед штаб-квартирой, чтобы дать салют в честь приема гостей. Вслед за единорогами потянулись кареты. Дамы и господа, штатские и военные шествовали к порталу, останавливаясь у колонн, обменивались приветствиями и церемонно входили в рассвеченный золотыми, сияющими люстрами дом.

В вестибюле у самой лестницы стояли в мундирах и при полных регалиях ермоловские генералы. В центре внимания великосветской кучки был Вельяминов. С заложенными за спину руками, с приподнятым подбородком, величественными кивками он встречал и одаривал каждого казенной улыбкой. Кое-кто из высокопоставленных господ — грузинские князья, командиры полков, влиятельные чиновники, дамы — останавливались ненадолго возле группы генералов, справлялись о здоровье, о самочувствии, любопытствовали— где же сами послы?! — и поднимались по лестнице в большую залу. Там уже гремел оркестр, призывая к танцам.

К зале с обеих сторон примыкали кулуары. Через одну из таких комнат вел ход в столовую. Там, в ярком освеще нии, стояли накрытые столы со всевозможной снедью и напитками в хрустальных графинах.

В этот вечер, в заключение пиршества, намечалось показать спектакль силами гарнизонных актерок. За кулисами на сцене шли торопливые приготовления. Здесь же, возле разодетых и нагримированных дам, толпились армейские офицеры.

Тем временем послы сидели в кабинете, вели беседу с командующим и начальником канцелярии. В ожидании, пока закончатся приготовления к ужину, Ермолов часто вставал из-за стола, смотрел в окно, где возле единорогов топтались артиллеристы. Могилевский сидел на диване, говорил успокаивающе:

— А куда вам спешить, господа беки? Прогуляетесь, отдохнете... Весна подходит, воздух тут божественный...

— Подождут... Куда они денутся, — подытожил Ермолов. — На днях отправим капитана Муравьева в Петербург с грамотой, а вас, Кият-бек, и послов Хивы с вами — на горячие воды... Сына, Кият-ага, можно будет оставить здесь...

Кият поднял глаза на командующего. Ермолов успокоил:

— О сыне не волнуйтесь... Сын ваш, пока капитан ездить будет, хорошую выучку пройдет. Русскому языку и обычаям подучится...

Командующий на мгновение вспомнил об Исмаил-хане Шекинском. Якши-Мамед чем-то походил на него. «Не оказалось бы чадо Киятозо и душой схоже с Исмаилом!» — подумал генерал:

На площади пальнули единороги. В окнах задребезжали стекла. Хивинцы бросились к окну. Ермолов улыбнулся.

— Это в вашу честь... Приглашают нас к столу... Извольте, — он широким жестом указал на дверь.

Пока они шли в пиршественную залу, с улицы один за другим разносились пушечные залпы. В окна было видно, как в темном небе повисали яркие фейерверки...