Майкл Айснер - Крестоносец

Как только греческий огонь отнесли на передовую и выстрелили им по замку, ход битвы кардинально переменился. Греческий огонь взрывался, окутывая все дымом, там и сям на стенах вспыхивал огонь — кое-где они были построены из дерева. Шум и смятение внутри замка воодушевили наших воинов, наконец-то стряхнувших с себя оцепенение после страшной гибели своих собратьев.

Когда осадное орудие подкатили к замку так близко, что оно оказалось в пределах досягаемости стрел сарацинских лучников, дядюшка Рамон отдал приказ рыцарям Калатравы подниматься на верхний этаж осадной башни. Мы должны были первыми нанести удар по крепостному валу, а госпитальерам следовало занять нижние этажи, чтобы потом прийти нам на подмогу.

Перед тем как войти в осадную башню вместе со своими людьми, дядюшка Рамон передал командование войском полковнику Делакорту, первому заместителю барона.

— Полковник, — обратился к нему Рамон, — приказываю вам оставаться в живых, чтобы руководить сражением.

— Рамон, — ответил полковник Делакорт, — моя жизнь, как и ваша, в руках Иисуса. Я надеюсь, что сегодня Он отнесется к нам обоим благосклонно.

Мы последовали за Рамоном в осадное сооружение гуськом, один за другим, затем поднялись наверх по веревочной лестнице, соединявшей этажи. Подъем был трудным из-за тяжести наших доспехов и оружия: каждый из нас нес на себе около шестидесяти фунтов. По мере продвижения наверх темнота сгущалась — единственным источником света был вход, от которого мы удалялись. Мы ободрали кожу рук о шершавый канат, и, поднимаясь, я чувствовал, как на моих ладонях выступают теплые капли крови. Когда мы достигли верхнего этажа, Рамон взял меня за руку и направил в передний левый угол помещения. Там я и стоял, ничего не видя и крепко сжимая в руках щит и меч.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем остальные рыцари заняли нижние этажи башни: мы слышали скрип сапог на деревянном полу. Перекрикивая гам, Рамон заговорил:

— Как только вы окажетесь на стенах замка, друзья, вам придется отведать много мусульманских угощений. Будьте по-рыцарски вежливы и попробуйте каждое блюдо. Не будем обижать наших хозяев, отказываясь от их лучших деликатесов.

Среди собравшихся прокатился нервный смех, закончившийся длинным, неестественным вздохом, — всех мучили потаенные страхи. Большинство из нас, наверное, погибнут при штурме. Когда опустят трап, рыцари ордена Калатравы первыми из христианских воинов ступят на стены замка. Наши потери будут очень велики, как всегда при первом штурме — обычно около пятидесяти процентов, а иногда и все сто.

— Я получил сведения от нашего шпиона, — продолжал Рамон, — о том, что в замке есть гарем. Он говорит, там содержатся самые красивые женщины Аравии. Возможно, мне удастся добиться особой милости от епископа Акры: позволения рыцарям-победителям насладиться прелестями местных красоток. Говорят, епископ очень понимающий человек и знает толк в таких вещах. А может, мне следует испросить благословения Папы? Что скажешь, Франциско?

На этот раз смех был более громким и продолжительным, искренним — даже самые набожные забылись и радостно присоединились к братству Рамона.

— Скажу спасибо, дядюшка Рамон, — отвечал я. — Если мне удастся выжить, я обязательно посещу этот гарем. Если удастся.

— Франциско, — сказал Рамон, — ты добрый малый. Но ты слишком много размышляешь. Твой подход к жизни слишком мрачен. Думаю, посещение этого гарема — как раз то, что тебе нужно. Я просто уверен в этом. Бернард…

— Да, дядюшка, — отозвался тот.

— Напомни мне, когда мы овладеем этой крепостью, что Франциско должен первым из рыцарей войти в гарем.

Рамон продолжал говорить, подшучивая над разными рыцарями, высмеивая изысканный гардероб барона Берньера:

— Странно, что он не надел свои золотые эполеты, готовясь к битве. В трапезной в Акре они были ему весьма к лицу. Ты согласен, Андре?

Он говорил о чем угодно, только не о предстоящем сражении. Слова Рамона, конечно, не прогнали страх. Ужас продолжал сковывать мое сердце, стоило мне подумать о том, что придется бежать вниз по трапу на крепостные валы. Однако жуткие минуты ожидания уже не казались такими долгими благодаря славной доблести Рамона, небрежному, бесстрашному тону его голоса.

Некоторые рыцари-ветераны, возможно, были столь же храбры, как Рамон, но они ревностно охраняли источник своей отваги, словно раскрыв его и поделившись с остальными, потеряли бы силу. Рамон же щедро предлагал свою храбрость, словно глубокую чашу, из которой все могли напиться.