Майкл Айснер - Крестоносец

Вскоре мы ушли, но старик, потративший на нас свежие лимоны, последовал за нами, продолжая свой монолог. Он все снижал и снижал цену и вскоре уже отдавал три кусочка креста, «вымоченных в Его крови», за половину медяка. Наконец нам удалось от него ускользнуть, спрятавшись на краю бурлящего рынка, и мы со смехом перевели дух.

Пройдя несколько кварталов, мы оказались перед лавкой, где торговали различными пожитками воинов, посещавших эту далекую землю. По стенам было развешано оружие: дань одинокому, давно забытому самопожертвованию в пустыне. Были здесь и оперенные стрелы более чем столетней давности; круглый щит со множеством следов от удара мечом; сломанное копье, острие которого затупилось на службе Господу. Я вынул из ножен кривой мусульманский кинжал. Хозяин уверял, что он принадлежал воину из личной охраны короля Аббасида из Багдада. Андре примерил круглый шлем монгольского воина и стал похож на прибывшего в Акру Чингисхана.

За монгольскую реликвию торговец просил пять серебряных дирам. Андре давал три. В конце концов он купил шлем за четыре. Четыре сребреника за память воина, храбреца или труса, — неизвестно, кем был прежний хозяин шлема, как неизвестно было и то, на каком поле битвы он сложил голову. «Может, — подумал я, — мой шлем, поржавевший и окровавленный, однажды займет место на этой стене».

Через три лавки такой же монгольский шлем продавался за два сребреника. Мы вернулись в первую лавку, но хозяин делал вид, что не помнит нас. Мы вступили с ним в горячий спор, требуя вернуть два сребреника, когда в венецианском квартале начался переполох.

С большой неохотой мы оставили наши попытки вернуть деньги и отправились посмотреть, что случилось.

Оказалось, привезли новую партию рабов. Они были скованы одной цепью и шли с пирса к полукруглому каменному возвышению на краю рынка, перед которым рядами были расставлены деревянные скамьи. То была скорбная процессия, трагическое шествие — светловолосые языческие девушки из Грузии; пышные женщины из гаремов Аравии; высокие гордые негры из Африки; мускулистые азиаты, захваченные мусульманами в землях к востоку от Персии.

Хозяином рабов был венецианец лет сорока. Растрепанная борода, похожая на сорняки, покрывала его многочисленные подбородки, карие глаза стреляли по рядам, выискивая потенциальных покупателей. На животе у него болтался золотой медальон с изображением Папы Римского, свисавший с толстой цепочки; золотые и серебряные кольца с рубинами впивались в толстые пальцы. Его сопровождали шестеро соотечественников — моряки с обветренными лицами.

Когда венецианцы загнали своих пленников на возвышение, с рабов сняли цепи, чтобы покупатели могли получше рассмотреть товар. Покупатели уже поднимались на помост: среди них были и местные жители, и люди в арабских тюрбанах, проделавшие долгий путь, чтобы попасть сюда. Группа тамплиеров внимательно изучала одну из арабских женщин, приподнимая ее волосы и рассматривая на солнце иссиня-черные пряди. Один арабский торговец с помощью веревки снимал мерки с африканца — плечи, ширина груди, бицепсы.

Дон Фернандо осматривал грузинских девушек. Незаконнорожденному сыну короля Хайме было тридцать четыре года, у него были темные, коротко остриженные волосы и остроконечная козлиная бородка. Роста он был среднего, телосложения крепкого, и его всегда можно было узнать издалека по пурпурной накидке, которую он носил не снимая. В его близко посаженных, черных как смоль глазах читалось вечное беспокойство, словно он вечно что-то прикидывал. Возможно, размышлял, кого ему придется убить, чтобы попасть на трон, или, наоборот, чтобы остаться в живых.

Когда дядюшка Рамон представил ему нас с Андре на корабле в самом начале путешествия, дон Фернандо вспомнил мое имя. На Андре он не обратил внимания.

— А, так это юный Монкада, — сказал он, вглядываясь в мое лицо. — Я слышал о безвременной кончине твоего брата. Значит, теперь ты наследник поместья Монкада. Последний становится первым. Таковы слова Спасителя нашего.

На рынке рабов беспокойный взгляд дона Фернандо уступил место более задумчивому и серьезному. Дон изучал группу грузинских девушек, осматривая их зубы, глаза, осанку. Одна из них привлекла его внимание — стройное создание лет тринадцати, а может, и меньше. Дон Фернандо нежно дотронулся до ее щеки и улыбнулся отеческой улыбкой. Затем обратился к одному из венецианских помощников, попросив приспустить с девушки платье. Платье опустили до пояса, чуть приоткрыв шелковистый бугорок внизу. Человек, стоявший за спиной рабыни, знаками спросил дона Фернандо, не снять ли платье полностью. Тот задумчиво покачал головой, взял в руку левую грудь девушки и сжал ее, словно проверял на свежесть апельсин на рынке Барселоны. Девушка стояла совершенно неподвижно, безучастно, как статуя Девы Марии в поместье Корреа. Дон Фернандо почесал подстриженную бороду и вернулся на свое место в галерее, где его окружали восемь офицеров и четыре куртизанки.