Эндрю Миллер - Жажда боли

Поднимаясь по лестнице в дом, Каннинг весь сияет. Что-то поет по-итальянски, здоровается с каждым слугой по имени, позволяя им целовать ему руку, словно епископу. В комнате, уставленной хрустальными шарами, он перевязывает Джеймсу палец. Рана от иглы уже начала затягиваться.

Слуга отводит мальчика в комнату на втором этаже. Когда он уходит, Джеймс садится у окна и смотрит через сад на площадь. Несмотря на столь поздний час, там все еще ходят люди и разъезжают взад-вперед экипажи. Появляется городская стража: «Пробило час. Все спокойно!» Какой-то парень в драной одежде, точно таракан, несется что есть сил через площадь. Употребив по назначению ночной горшок, Джеймс ложится спать.

Когда он просыпается, за окном все еще темно, до утра далеко. У него так пересохло во рту и в горле, что кажется, будто внутри все устлано сухой тканью. Сколько он проспал — неизвестно. Джеймс вылезает из постели. Рядом стоит свеча, только вот зажечь ее нечем. Он ощупью выбирается из комнаты. В коридоре темно, и лишь из-под какой-то полуоткрытой двери виднеется изогнутая аркой полоска света. Он тихонько подходит к ней и слышит доносящееся из комнаты приглушенное пение. Джеймс заглядывает внутрь. У него прекрасное зрение. В спальне у камина сидит нагой мистер Каннинг и читает «Сент-Джеймс кроникл». Газета шуршит, Каннинг переворачивает страницу и вдруг, словно утомившись, складывает ее пополам и роняет рядом с собою на пол. Поначалу мальчику кажется, будто это игра света и тени. У Каннинга, несмотря на заметный между ног мужской признак, ясно очерченные груди. Не сказать, что большие и полные, не сказать, что красивые, но несомненно груди. Легкое движение выдает присутствие Джеймса, Каннинг смотрит в его сторону — глаза на окаменевшем лице пронзают мальчика как стрелы, — но, разглядев, кто это, Каннинг улыбается, словно говоря: «А ты разве не догадывался? Ну конечно, догадывался».

В середине июля разразилась буря с градом, градины падали огромные, с голубиное яйцо, такие могли свалить и даже убить овцу. Целую неделю люди говорили о недобром предзнаменовании, но потом за уборкой урожая все как-то позабылось. Мистер Коллинз в летнем камзоле распахивает окна библиотеки. В дом пробивают себе дорогу жирные мухи и носятся среди книг. Джеймс то читает, то дремлет. Дважды ездил он с Каннингом в Лондон и лишился еще двух ногтей. Ничего более от него не требуется. Близнецы все болеют: рвота в мае, лихорадка в июне. Когда в августе они впервые за много недель выходят на свежий воздух, опираясь на руку Молины, из окон библиотеки кажется, что на прогулку отправились две старухи с любимым племянником.

Летняя пора делает свое дело, и девочки обретают пусть хрупкую, но все-таки живость. Вскоре требуется и присутствие Джеймса, чтобы сопровождать их в походах за полевыми цветами. Иногда к ним присоединяется Молина и делает наброски всех троих. Некоторые он пишет маслом: две девочки и мальчик сидят под деревом, утомленные отупляющим солнечным жаром. Из всех портретов Джеймса Дайера — чудесного мальчика, модного врача — следовало бы предпочесть те, что созданы кистью Молины, хотя это не более чем наброски в красках — причем красках, положенных раскованной рукой, — лишенные мелких деталей. Трагедия девочек заметна сразу, а мальчик сидит, прислонившись к дереву с таким же безмятежно-непоколебимым выражением лица, как у статуй мистера Каннинга. Это лицо убийцы младенцев, короля-идиота. Глядя на него, даже случайному зрителю становится не по себе. Ибо перед ним тайна.

Что же в конце концов заставляет Джеймса пойти? Почему именно в тот, а не другой день? Он словно зажат между влажными зубцами какого-то огромного механизма. Он не понимает, что это. Ему чудится свет, будто от сенной пыли першит в горле. В его снах беспорядочно снуют собаки. На прошлой неделе он час рассматривал расчлененные женские половые органы в анатомическом атласе, изучая их, точно карту страны, в которой ему вскоре предстоит побывать. В это утро он просыпается, набрасывает халат и идет прямо к близнецам, как будто получив от них послание, приглашение, тонкой ниточкой проникшее из их комнаты к нему в спальню.

Он находит их еще в постели. Они сидят и очищают от скорлупы вареные яйца. До их дня рождения осталась неделя, до его — две. У каждой на шее жемчужное ожерелье, подарок мистера Каннинга. Девочки улыбаются, и их улыбки пересекаются на том месте, где стоит Джеймс. Они откладывают яйца, так до конца и не очистив. Анн откидывает покрывало. Джеймс забирается в постель, ложится на спину и смотрит на полог кровати.