Григорий Мирошниченко - Азов

Иван Каторжный ходил строгий и задумчивый.

– Ну, приглашай посла! – сказал он казаку.

Фома Кантакузин пришел и сел за одним из главных столов. Два толмача, черноволосый Асан и бритый турок, стали за ним. Иван Дмитриевич Каторжный сел за другим концом стола – напротив грека. За ним стали два есаула в голубых кафтанах: Порошин Федор и Останьченок Василий. По правую руку донского атамана сел Михаил Татаринов, по левую – Старой. Справа и слева от них расселись бывалые рубаки, атаманы и казаки, известные всему войску и в других землях.

К турецкому послу подъехали еще нарядные люди из его свиты, в чалмах и фесках, задержавшиеся накануне в Азове. Они сели к столу возле турецкого посла, который повелительно кивнул им головой.

Вдоль главной улицы поставили еще столы без скатертей – для простых людей. К посольскому и атаманскому столу подавали яства Ульяна Гнатьевна и красавица Варвара Чершенская; расторопные раскрасневшиеся молодые бабы подавали рядовым казакам. Возле бочек с вином с черпаками и кружками стояли беглые дьяки и подьячие. Их дело было – подносить вино и не обделять гостей и казаков, раздать всем поровну. Царскую чашу первым поднял и выпил, тряхнув серьгой, Иван Каторжный. Прежде чем выпить, он произнес стоя:

– Да здравствует наш царь, великий государь, во каменной Москве, а мы все, казаки и атаманы, – на Дону!

Все крикнули:

– Пьем за атаманов на Дону! Пускай царю сгадается, икнется.

Налили в чашу царскую и Фоме. Расправив черное платье, он поднял чашу, сказав:

– Пью за здоровье султана султанов и царя царей, великого Амурата Четвертого!.. (Толмач Асан переводил, казаки слушали.) Всяк волен или не волен служить ему, султану, своей саблей, но в великом нашем царстве любому казаку все станут кланяться, почитать любого и называть богатырем! – Асан переводил.

– Здорово! Слыхали, казаки? – вырвалось у Татаринова.

– А помолчи. Стерпи! – тихо сказал Старой.

– Попьем, послушаем, – шепнул Татаринову Каторжный. – Ну, казаки и гости, – крикнул он, – пейте веселее!

– Дело! – сказал Старой.

– Вы, люди славного Дона! – возвысив голос, сказал Асан, переводя слова Фомы. – Отважные бойцы! Вам будет слава у нас во всех турецких городах!

– Ну, слава богу! Кхе-кхе! – сказал и закашлялся Тимофей Разя.

– Куда ж он гнет? – спросил есаул Порошин, нагнувшись к Татаринову.

– А помолчи, Федька! – отмахнулся Татаринов.

– Вам слава будет вечная в Стамбуле…

– Царьграде, – поправил Осип Петров.

– Вам слава будет вечная в Царьграде, – послушно сказал Асан.

– А на Дону? – спросил Михайло Черкашенин, плеснув вино на землю.

Посол сказал через Асана:

– Вас станут называть наши люди храбрыми. Вы никого не боитесь, хотя иногда вас и бьют.

От этих наглых слов всех передернуло.

– Что ж тут выходит? – опять не сдержался Татаринов. – Купить султан нас хочет?

Посол Фома невозмутимо выпил, поднялся.

– Султан султанов пожаловал храброго атамана Наума Васильева султанским платьем. – Фома кивнул своим людям, и те торопливо сунули в его руки сверток.

Посол медленно развернул его.

За столом все затихли в ожидании. Посол держал в руках турецкий халат, шитый золотом, и турецкий пояс, на пряжке которого сияли два зеленых глаза.

– Эко богатство! Клад! – поднявшись, с завистью сказали некоторые казаки.

– За что ж он жалует Наума? – пронесся говор.

– Чтобы помнил Москву! – сказали казаки. – Да где ж Наум?

Наума не было. Он добывал вести под Азовом.

– Ваш атаман Наум Васильев не пожелал бы иметь такой подарок?

– Как же! Он давно его ждет! – сказали за него.

– Куда пошел ваш атаман Наум Васильев? – вкрадчиво спросил Асан.

Татаринов ответил:

– Замешкался Наум, к вечеру прибудет.

– А где замешкался?..

– Да дело ли тебе? Коней погнал и не вернулся с та­бора.

– Хорош подарок! Червонцев сорок стоит? – спросил Тимофей Разя. – Ежели не меньше – берем…

– Червонцев, может, сто!

– Берем! Берем!

– А награждают, детки мои, – сказал дед Черкашенин, – за то, что Наум сидел в тюрьме по их доносу. Будь я на месте Наума – не взял бы этого платья!

– Подарками Фома потешил! – сказал Тимофей Разя.

Где-то сзади, на широкой улице, во всю глотку заорал человек, видно, крепко пьяный:

Да ходят соколи, да в небо соколи…

Вьются соколи, ой, высоко ли!..

– Гей-гей! Стой!

Иван Каторжный поднялся и грозно сказал:

– А кто там пьяный? Поди сюда!

– Да це ж я, голова всего Запорижского вийска, Петро Матьяш! – слезая с коня, сказал Матьяш, размахивая пистолетом. – Вы що ж, галушку вашей бабушке в ноздрю, атамана забыли? Чи хиба я туточки лишний? А може, я хочу зараз сидеть рядом с послами турецкими або с самим султаном? Га!.. Не нравится атаманам Матьяш.