Андрей Упит - На грани веков

Из канавы поднялась голова кузнеца Марциса. Мартыню было досадно встретить отца на дороге. Ну что ему рассказывать, если больше всего хотелось забыть все пережитое в походе, избавиться от надрывных воспоминаний, как от запыленной паутины, и наконец-то свободно вдохнуть полной грудью воздух родной волости. Да ведь что ж поделаешь, пришлось остановиться и поздороваться. Старик выглядел совсем немощным, но глаза его живо блестели. Вот он выкарабкался на дорогу и, твердо опершись на клюшку, ласково кивнул головой.

— Выходит, вернулся?

— Выходит, так.

Вот и все, больше старик и не выпытывал. У Мартыня потеплело на сердце: отец всегда как-то угадывает, что у него на уме, никогда не навязывается, если сыну не хочется разговаривать. Мартынь еще убавил шагу — калеке тяжело идти, и помочь ему никак нельзя. Кузнец шел, думая о своем. Бор, приветливо шелестя, поклонился ему макушками сосен. Старый Марцис тащился позади, ни на минуту не сводя ласковых глаз с вернувшегося сына.

Проходя мимо имения, они услышали радостный гомон; ключница смеялась, а вдова старосты Плетюгана выползла из своей норы и, глядя на господский двор, что-то злобно ворчала. Атауги и тут обошли сторонкой — пусть люди радуются, а им еще до дома далеко. До своего дома… Мартыню показалось, что впервые он подумал о нем с такой теплотой. Во дворе Бриедисов стояла Анна с дочкой, обе глядели вниз; по их виду понятно, что они не слишком-то обрадованы возвращением молодого кузнеца. Возле риги слонялся муж Анны, он притворился, что даже не видит проходящих мимо. Марцис промолвил:

— Старый Бриедис преставился… В воскресенье неделя будет, как мы его схоронили.

Значит, еще одного доброго друга не стало — старый Бриедис лежит отныне рядом с Майей, а в доме хозяйничает злобная Анна со своим неуклюжим мужем. Майя… Мартынь сам удивился, как спокойно произносит он в уме это имя. А ведь казалось, что сто лет проживет, и то без волнения не сможет его вспомнить. Мартыня охватило какое-то чувство вины и досады на самого себя, да только что ж тут поделаешь? Старые воспоминания были растоптаны в этом страшном походе, рассеялись в чужих лесах либо утонули в топях Северной Видземе. Куда скорее приходят на ум хотя бы Красотка Мильда или та же самая Инта со своим Пострелом. Теплые глаза Майи только промелькнули сквозь далекую дымку и сразу же погасли. Мартынь тряхнул головой: до чего ж он все-таки непостоянный и паскудный человек!

Да, вот он уже и не вожак, а прежний кузнец Мартынь. Обломок камня старого Марциса лежал все на том же месте у обочины под листвой наполовину осыпавшейся черной ольхи. Все так же стоит старая кузница с обшарпанным порогом и накладкой поперек двери. Кузнец даже почуял знакомый запах железа и ржавчины, приятный лязг молота послышался в ушах. Сердце точно оттаяло, ноги невольно остановились сами собой. Отец, видимо, и тут понял мысли сына и тихонько крякнул.

— Будто чуяли, опять стали приходить; у каждого накопилась работа, есть к чему кузнецу руку приложить, угол в кузне весь завален. Зима уже не за горами, нынешний год снег, должно, еще на Мартынов день будет, на полозья подрезы надобны; в имении у хлевов и конюшен потолки проваливаются, барин наказывает готовиться бревна возить.

Снова прежняя жизнь и привычная работа. Мартыню сразу же захотелось пойти и поглядеть, что там самое неотложное, но он удержался и поднялся по пригорку.

Рига сегодня вытоплена, в каморе тепло и прибрано, посуда чисто вымыта, на лавке, где спал молодой кузнец, постелена еще матерью сотканная простыня и одеяло с бахромой из зеленого гаруса. Мартынь с удивлением обвел все это взглядом, затем вопрошающе глянул на отца. Старый Марцис хитро улыбнулся.

— У меня тут все время строгий порядок. Мильда как коров подоит в имении, так через денек сюда прибегает; золото, а не девка.

Опять эта Мильда! Кузнец раздраженно присел к столу. Старик вдруг стал подвижным, точно юнец; рысцой принес в теплой миске жареное мясо, заправленную молоком гороховую похлебку, кисло пахнущий каравай мягкого желтого хлеба. У Мартыня слюна набежала при виде этих давно не пробованных яств. Сам Тенис не мог бы есть с большей жадностью и в таком количестве. Старик сидел напротив сына, глаза у него блестели, точно поощряя есть еще. Поев, кузнец прилег, намереваясь лишь передохнуть, но давно забытая мягкая постель и тепло каморы сразу же сомкнули ему глаза. Отец тихонько вскарабкался на свою лавку — раз Мартынь спит, так чего же он станет тут греметь. Все последнее время старик ни одной ночи не спал как следует; словно стая галок, беспрестанно кружились черные думы о людях в далеком ратном походе, слух ловил малейший звук: не раздадутся ли шаги вернувшегося сына? Но сейчас дыхание Мартыня усыпило его крепко, точно грудного младенца.