Андрей Упит - На грани веков

Как бы удрученно ни чувствовали себя люди, Мартынь все же хотел вернуться домой честь по чести. Обросших, бородатых, почерневших мужиков он выстроил по двое, сам с Симанисом шел впереди. Ослабевшие, продрогшие за ночь, прихрамывающие, они все же старались держать голову высоко, а Петерис как можно выше норовил поднять вторую пику. У Тениса и Гача на плече по два мушкета: у Гача ныла вспухшая икра, но военную добычу он ни за что не отдал бы нести другому. Все чуть ли не разом увидали на Русской горке встречающих; там сразу же зашевелились, в воздухе замелькали платки и шапки. Ратники взглянули друг на друга, но ничего не сказали, — знали, что встречающие испытают разочарование, увидев вместо победителей вконец обносившихся болотных чертей с обмотанными тряпьем ногами. Букис даже не выдержал и сердито проворчал:

— Ишь сбежались… не видали дива!

И в самом деле, чем ниже спускались по откосу встречавшие, тем медленнее они двигались. Не столько от изумления и разочарования, сколько от того, что выискивали глазами в строю своих, а ополченцы, в свою очередь, двигались еще медленнее, еле волоча ноги. Вожак не остановился, не остановил и остальных; к излияниям чувств, слезам и поцелуям они не привыкли. Бабы не смели нарушать строй оборванных воинов, они как-то поняли, какие чувства и тягостные переживания угнетают ополченцев. Увидевшая своего сияла, точно солнышко, пробившееся сквозь черную тучу, и протискивалась поближе, держась на шаг сзади, а тот делал вид, что не замечает ее, будто самое главное сейчас для него — это не сбиться с ноги.

Но тут всех сбил и заставил остановиться резкий вопль — казалось, кому-то воткнули острие в самое сердце. Клавиене пропустила весь строй и теперь, согбенная горем, стояла, закинув руки за голову. Один-единственный вопль — она даже не голосила, даже слезинки не уронила, только, глаза ее моргали быстро-быстро, а вместе с ними судорожно подергивалось все лицо. Оглянувшись на нее, Мартынь сразу же отвернулся, — разве изменит это что-нибудь, если он поведает ей, куда делся Клав? Что теперь станет делать эта маленькая, высохшая женщина с четырьмя детьми? Теперь он понял, почему все время у него было так тяжело на сердце — уже три дня и три ночи этот вопль Клавихи заранее мучил его, как кошмар. Да и не только в нем дело, ждет впереди что-то еще более страшное, чего нельзя избегнуть, да и сознания вины не отгонишь… Чего же они добились, ради чего потерял он лучшего друга, а дети Клава осиротели? Мартынь стоял, стиснув зубы, тяжело навалившись на вдавившийся в щебенку дороги мушкет. Строй распался, а у него уже не было силы закричать и снова навести порядок. Шапка на жерди Эки торчала, как насмешка, хоть бы снял он ее, паршивец! Но и для подобного приказа язык не поворачивался. Дардзаниха уже успела дознаться о своем Юкуме. Каких-нибудь три-четыре слова и сказал ей Марч, полностью выкладывать эту ужасную историю пока не время. Он повел кругом испуганным, предостерегающим взором, — хорошо, что никому не пришло в голову поведать Дардзанихе, как же именно погиб Юкум. Она не вопила — как ни близок, а все не родное дитя. Иногда, выходит, ладно и то, что у человека нет родной матери. Дардзаниха плакала тихо, комкая угол передника, забывая вытереть слезы, да только они и сами высохнут — не успеет могилу Юкума под ветлой занести снегом.

У остальных встреча прошла без слез, неподдельно радостная. Букис вначале все отворачивался, когда к нему пугливо направилась жена: терпеть, он не мог этого нежничанья да лизанья. Но когда из-под накрест повязанного платка высунулся красный от холода носишко и маленький рот с двумя передними зубами произнес что-то вроде «тата», лицо Букиса скривилось так, что борода вздернулась под самые глаза, — должно быть, улыбнулся. О Букихе и говорить нечего, она так и сияла. Заметив, что муж пытается вытащить ребенка из теплого гнезда, да только неловкие мужские руки никак не справятся, она выхватила у него из-под мышки тяжелый мушкет и, держа за ствол, перекинула, точно длинное полено, через плечо. Вайвариха, известное дело, баба, понимает в этих делах — будто невесть какое чудо вскидывала и тормошила ловкими руками Пострела, а баловник, довольно ворча, точно котенок, выгибал живот; Инта же, захлебываясь от восторга, рассказывала, где она его нашла. Ежеминутно она протягивала руку, чтобы помочь, — ведь только она точно знает, как надо поднимать его и как держать. Лаукиха, сняв с Тениса котомку, точно бог весть какое сокровище прижимала обеими руками к груди. Тедис завладел одним мушкетом, от тяжести ружья горб его выгнулся еще больше, и все же он улыбался широкой обезьяньей улыбкой, поблескивая желтыми зубами. Прейманиха, стоя рядом с сыном, от одышки и волнения не могла даже говорить, только, вздыхая, гладила изодранный рукав его кафтана. Самодовольный и хвастливый Эка совсем размяк; начальственно кинул ружье старому Луксту (пусть и тот поносит немного воинскую снасть) и бережно просунул руку под мышку матери, чтобы поддержать и помочь ей. Старый Лукст, как и горбун Тедис, держа мушкет за ствол, гордо стал рядом с сыном и настороженно огляделся: уж не сомневается ли кто-нибудь, что его Гач был на войне?!