Андрей Упит - На грани веков

— Ах ты, бедная, тварь, теперь и тебе придется искать другую усадьбу,

Но когда они двинулись дальше, котенок выскочил куста и засеменил следом. Мегис снова остановился.

— Этак не годится. Верно, дружок Пострела, возьми его с собой, все равно тут собаки разорвут.

Мартынь погладил крохотное создание и сунул его за пазуху. Котенку, видимо, понравилось там, он устроился поудобнее, только голову высунул из теплого убежища.

Мегис осторожно, чтобы не развалился, нес ушат для купания Пострела. Мартынь шел насупившись, снова погрузившись в мрачные раздумья о несчастье, свалившемся на них, и о том, что предстоит им в будущем. На опушке они еще раз оглянулись. Пожар стихал, место бывшей усадьбы было еще озарено, но дым побелел, стал легким, соседние хутора уже тонули во тьме. Стволы елей вдоль опушки отливали красным, зато еще чернее выглядела чаща, сквозь которую им предстояло добираться к своему пристанищу.

Но под открытым небом они оставались всего несколько дней, к счастью сухих, хотя становилось все холоднее. Латышский крестьянин прежде всего думает о скотине и только потом уже о себе. Лесовики устроили укрытие для Пеструхи и телки, которая очень уж мерзла ветреными ночами, даже прижимаясь к корове. В откосе вырыли удобную землянку, удлинили ее, выведя снаружи двойной частокол с теплым перекрытием; — если закрыть вход плетенкой из прутьев и камыша да еще хвоей завалить, то скотина даже самые лютые морозы перенесет. Рядом вырыли такую же землянку для себя, только стены в ней обшили бревенцами, а потолок подперли четырьмя столбами с балками. Оставили лишь узкую дыру для входа — ее легко можно будет накрывать густо сплетенной дверью. Мегис во всех строительных делах оказался незаменимым умельцем. Долго он выискивал в лесу дуплистую осину; из нее он сделал подобие трубы, один конец ее проходил через отверстие в потолке, а другой высовывался над откосом. Мастер сам не мог нарадоваться на дело своих рук: если только дым потянет в дыру, так жилье у них будет хоть куда. Конечно, не такое, как у лиственского барина, но уж получше, чем у сосновских мужиков, которые в своих дымных ригах за зиму покрываются копотью, словно днище котла. Ночевали, пока строились, под открытым небом, у костра, по очереди бодрствуя, чтобы подкинуть в костер дровишек и приглядеть за Пострелом, тепло ли он укрыт и не подкатываются ли слишком близко головешки.

Злость на изгнавших их, на судьбу, сыгравшую с ними такую шутку, воля к жизни людей, сильных духом, поддерживали в них здоровье и бодрость. Припасов пока что хватало. Из дому они успели захватить два каравая хлеба и кусок мяса, старая корова давала штофа три молока, но половину потребляли Пострел с Мурлыкой. Аппетит у мальчонки был завидный, и он за милую душу уплетал даже и то, что все трое уделяли ему от своей доли — то один, оказывается, плотно позавтракал, то у другого живот заболит, а третий уверял, что во мхах набрел на клюкву и наелся ее так, что оскомину набил и теперь хлеба откусить не может. Но как бы ни сыпались «злоключения», мешавшие им есть, два каравая исчезали на глазах, а остатки от сырости стали плесневеть. Когда, наконец, пришлось взяться за мешок с мукой, тут только спохватились, что и тесто замесить не в чем и выпечь негде. Целый день Мегис ходил задумчивый, с вечера остался бодрствовать у костра, зажав в ладонях бороду — голова, дескать, болит, уснуть все равно не сможет, а потому будет всю ночь поддерживать костер и караулить Пострела. Но когда они проснулись, костер давно потух, а караульный исчез. За гребнем взгорка слышалось странное клацанье. Мартынь застал там Мегиса за необычной работой: он выковыривал в ровно срезанной глинистой стене небольшую нору со сводчатым верхом. Когда его спросили, к чему это, он только ухмыльнулся и попросил оставить его в покое, так как он и сам пока еще не знает, что из этого выйдет. Глина была твердая и каменистая, два дня проковырялся тут Мегис, покамест не вырыл нору с дымоходом в глубине, проходящим через косогор. По мнению Пострела, пещеру вырыли специально для того, чтобы он мог в ней прятаться, но Мартынь с Интой догадались о ее назначении на другой же день. Затем эстонец до вечера топил свою нору твердыми, смолистыми, вырубленными из старых коряг еловыми сучьями, причем сам и рубил, и носил их. Пострел бросал их в добела раскаленный зев, а дым удивительно приятно валил кверху, струясь над откосом. Даже в обед нельзя было оторвать истопника от его огненной пещеры, пришлось кружку молока и последнюю краюху хлеба отнести туда. А к вечеру он так раскраснелся, точно целый день жарился на солнцепеке.