Андрей Упит - На грани веков

«Поелику доселе ни нами, ни предками нашими, королями Швеции, не издавались определенные законы либо установления, как судить тех, кои господину своему и работодателю либо поставленному вместо них управляющему чинят сопротивление, ранят их или убивают, — рассмотрев сие дело, находим справедливым повелеть: батрак либо батрачка, кои отнимают жизнь у своего благодетеля либо благодетельницы, присуждаются к отнятию руки, головы и движимого имущества, опричь того мужеский труп класть на колесо, а женский сжигать на костре. Те батраки либо батрачки, кои злоумышленно и люто либо втайне нападают на своего работодателя либо хозяйку дома, хотя бы никого и не убив, присуждаются к смерти через отсечение головы, если только жалобщик не просит за виноватого, — в таком случае дело надлежит передать судье выше, учинить следствие и решить, какое соответственное смертной казни наказание можно наложить на этого преступника. А кто своего работодателя ударит, того присуждать к девятиразовому прохождению через розги либо к месяцу тюрьмы на воде и хлебе. А кто своего работодателя либо хозяйку дома обругает поносными словами, платит пеню в четырехкратном размере против положенной законом, а кто иными поносными словами, насмешками и угрозами оказывает непослушание своему работодателю либо хозяйке дома, присуждается к тюрьме на известное время по обстоятельствам дела, и во всех упомянутых случаях, если только ему не грозит смертная казнь, виновный перед наказанием должен всенародно покаяться перед пострадавшим. Ежели кто присужден к упомянутой денежной пене и не в состоянии оную платить, тот подвергается наказанию на теле».

Не выпуская листа из огрубевших пальцев, Мартынь, наконец, обратил взор на барона.

— И вы готовы поручиться, что такой закон в силе и что его издали шведские власти?

— В силе он уже не первый год, в свое время его и в церквах зачитывали. И подписал его Карл Двенадцатый, тот самый прославленный герой и покоритель Европы, что бежал к крымскому хану и ныне подстрекает татар и турок на новую войну против русского царя, чтобы отвоевать Лифляндию и всех вас девятикратно прогнать сквозь розги.

С глубоким недоумением Мартынь взглянул на отца, который, сидя на своем камне, слушал с напряженным вниманием, видимо, силясь уразуметь, на что это нынче немец снова подбивает его сына. Кузнец уже не мог успокоиться; он поднялся, скребя черными ногтями залубеневший фартук.

— Нет, никак не могу поверить… Чем же теперешний шведский порядок разнится от того самоуправства и бесчинства баронов, про которые нам отцы и деды наши рассказывали?

— Чем разнится? Ничем. Разве тем только, что раньше господин судил по своей воле и порой ему за самоуправство отвечать приходилось, а теперь тебе отрубят голову и руку, да еще труп колесуют — по королевскому приказу. Тут и не пикни.

— А мы-то их так почитали, думали, что уж теперь-то у крестьян права есть и заступа!

Курт усмехнулся.

— Хитро все было затеяно: чтобы вы так и думали и были на стороне властей, пока те дворян обламывали. А теперь, когда они везде своих господ и арендаторов насажали, такого жару зададут, какого вы еще и не видывали. Да ведь иного вы и не заслуживаете, — разве с вами можно что-нибудь затевать?! Нет, прав был покойный барон Геттлинг, когда говорил, что латышский мужик без порки не проживет и сам об этом ведает. А иначе разве шли бы вы на войну за тех, кто издает для вас такие законы?

Мартынь был задет за живое.

— Хватит вам, господин барон! Об этом мне даже и вспоминать неохота!

— Ну, хорошо, не будем, поговорим лучше обо мне. После всего, что я пережил нынешним летом, я начинаю становиться сторонником барона Геттлинга. И хоть не хотел я этого, хоть и сопротивлялся — у меня же был свой взгляд на вещи и свои цели, — но иначе теперь не могу. Пан Холодкевич приказал прогнать меня за пределы Лауберна. И ты думаешь, я после этого успокоился? Нет, я трижды обошел свои бывшие владения, точно вор, укрываясь по ночам в стогу либо в клуне. Язык у меня устал убеждать и доказывать, а мне так хотелось, чтобы мои бывшие люди оказались там, где начнется поворот в их судьбе, чтобы они были за, а не против тех, кто скоро станут их новыми господами и уж, конечно, возьмут на заметку, друзья вы им или враги. И ничего из этого, кузнец, не вышло, только на посмешище себя выставил. Уж на что старый Грантсгал разумнее других, и тот знай чешет затылок и бурчит что-то непонятное. Да ты ведь лучше моего знаешь, как вы это умеете делать, когда не хотите сказать «да», а «нет» говорить тоже неохота. Остальные даже рта не раскрывали, жалкие глупцы. Однажды, где-то у даугавцев, собрал я девять слушателей, а когда в сумерках зажгли лучину — осталось их только трое. Один еще по полу ползает. Второй оказался слабоумным, он ровным счетом ничего не понял, а только с большим удовольствием наблюдал, как я рот раскрываю ну и, понятное дело, глазами сверкаю. А третий… Да, третий был совсем глухой старик и, конечно, не слышал ни единого слова. Смеяться бы впору, когда бы плакать не хотелось. Ладно, что хоть люди они порядочные — накормили, не выгнали из своей пуни и не побежали доносить Холодкевичу. А если и донесли, то поляк сделал вид, что ничего не знает: времена изменились, шведское господство рушится, не выгоднее ли загодя переметнуться к новым господам?!