Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

Женщина перешагивала через распростертых на полу узниц, будто шла через неглубокий ручей. Остановилась перед Ханной, и та убрала с дороги ноги и руки, испугавшись этой чернокожей, которую первой признали ведьмой. Женщина обвела черными глазами камеру, протянула закованные в кандалы руки и сказала:

— Хотите увидеть руки дьявола? Они обвились вокруг моих запястий.

Она делала шаг вперед и поворачивалась, делала еще шаг и снова поворачивалась, чтобы все видели железные кольца, без начала и конца, связанные друг с другом в одну цепь, олицетворяющую рождение, жизнь и смерть. Потом она опустила руки и остановила взгляд своих огромных влажных глаз на мне. Втянула воздух и сказала, запинаясь, будто испытывала страшную боль:

— Я тоже дочь своей матери.

Ее слова отозвались эхом в полной тишине, и она вернулась на свое место у стены. Я не слышала, чтобы она произнесла еще хоть слово. Звали эту узницу Титуба, и после освобождения она будет продана новому хозяину и исчезнет из письменных анналов, как упавший в колодец камень.

После этого происшествия ко мне больше никто не приставал. Кроме Тома, который изо всех сил пытался меня накормить и защитить. Мало кто решался приблизиться ко мне. За исключением доктора Эймса. И жены шерифа.

В подземелье все дни одинаковы. Лишь во время заката на короткий миг солнечные лучи проникали в камеру сквозь узкие окошки под потолком. Дожди не прекращались до середины сентября, и в течение нескольких недель солнце не показывалось, так что отличить день от ночи было трудно. Потом дожди прекратились, и ночи сделались сразу пронизывающе-холодными. Когда однажды утром в камеру пришла жена шерифа, я знала, что это была пятница. Накануне вечером схватили и снова посадили в тюрьму пятнадцатилетнюю Элизабет Колсон, которой еще в мае были предъявлены обвинения. Она убежала из своего дома в Рединге к родственникам в Нью-Хэмпшир, но местные констебли выследили девушку и под покровом ночи вытащили ее из убежища. На ней была хорошая домотканая одежда, на которую и позарилась хозяйка Корвин.

Я удивилась, узнав, что Элизабет, здоровая и хорошо откормленная девица, приходится внучкой старухе, высмеявшей доктора из Салема, того самого, что хотел отрезать руку Эндрю. Лидия Дастин, так звали бабушку, была старой и немощной, будто карга из детской сказки, созданная из костей и перьев журавля. Она подошла к хозяйке Корвин и сказала, размахивая подолом своей грязной юбки:

— Оставьте ее в покое, хозяюшка. Ничего от нее не получите. Зато я могу предложить прекрасное платье в обмен на маленькую буханку хлеба.

Жена шерифа сморщила нос от отвращения и пошла прочь по соломе, а старуха рассмеялась ей вслед.

Остановившись неподалеку от меня, жена шерифа склонила голову набок, словно решала какую-то непростую задачу. Затем постучала носком туфли по небольшому пространству между мной и лежавшей рядом женщиной и присела на корточки, приподняв юбку, чтобы не испачкаться в нечистотах. Бросив что-то мне на колени, она сказала тихим голосом:

— Помни, что это тебе дала я.

Она выпрямилась и вышла из камеры, а я посмотрела на колени и увидела маленький пирожок. Он был совсем черствый, но, кажется, с мясом внутри. Я быстро сунула его под фартук, но женщина рядом успела заметить пирожок и бросила на меня взгляд, полный зависти и подозрительности.

Несколько дней подряд жена шерифа приходила в камеру и бросала мне на колени что-нибудь из еды. Я пыталась поделиться подарками с Томом, но, за исключением того первого раза, он отказывался есть хоть что-то со стола шерифа. Раньше я испытывала лишь легкие голодные колики, теперь же они оживились, как пес-крысолов, впервые узнавший вкус крови. Том мне не завидовал в отличие от других. Ежедневные посещения жены шерифа не могли пройти незамеченными, и люди стали шептаться. Я видела на лицах то же выражение неприятия и осуждения, какое встречало меня в молитвенном доме. Меня стали избегать, неявно, но упорно, однако мне это было только на руку, так как позволяло спрятать нарастающий гнев. Этот гнев был щитом, который спасал меня от разъедающего душу чувства вины, ведь в том числе и из-за меня моя мать оказалась на виселице.

В субботу семнадцатого сентября судьи заслушали и приговорили еще восемь женщин. Одной из них была Абигейль Фолкнер. Она с двумя дочерьми, которых заставили дать показания против собственной матери, вернулась в камеру еще до полудня. Хозяйка Фолкнер шла, пошатываясь, к своему месту у стены, держа дочек за руки. Ее живот выпирал из-под юбок, и нас обуял новый страх, когда мы узнали, что собираются казнить женщину, которая была на сносях.