Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

Наша жизнь приобрела ровный, упорядоченный ритм, мы были заняты каждый своей работой и старались выполнять ее как можно лучше. Так пес, потерявший переднюю лапу, способен охотиться, питаться и передвигаться на трех лапах. А по состоянию души мы, скорее, напоминали морскую звезду, которую в середине проткнули ножом, — ее лучи шевелятся и двигаются, но все вразнобой, словно нанесенная рана уничтожила тот центр, который удерживал их вместе.

Каждый выполнял свою работу, хотя в отсутствие матери дел стало в два раза больше, но мы доводили их все до конца, самостоятельно отвечая за сделанное. Ни отец, ни Ричард ни слова не говорили о том, что видели и слышали в салемской тюрьме, и нам приходилось лишь догадываться, что там происходит, основываясь на скудных сведениях, которые приносили немногие жители Андовера, кто не боялся к нам приближаться. Это была семья преподобного Дейна и Расселы. Вскоре мы тоже стали молчаливы. Прекратились подшучивания, поддразнивания, все остроты. Мы даже жаловаться перестали. Как пелена моросящего дождя, тишина накрыла наш дом и поля. Обычно уравновешенный и сдержанный, Ричард погрузился в мрачное, ожесточенное и непреклонное безмолвие, и любые попытки выпытать у него хоть что-то мольбами или докучливыми вопросами заканчивались тычком или подзатыльником.

Эндрю, растерянный и страдающий из-за отсутствия матери, мог часами стонать, пока Ричард не награждал его затрещиной и его путаные мысли не прояснялись хоть ненадолго. Наверное, он старался больше всех, бегая с поля или от амбара на кухню, чтобы помочь мне сдвинуть заслонку печи и поставить кастрюлю на огонь или забрать Ханну, чтобы та не путалась у меня под ногами. Ханна, так до конца и не привыкшая к матери, после ее ареста стала еще более беспокойной и капризной. Она закатывала истерики по малейшему поводу и цеплялась за мои ноги, как плющ за кирпичную стену. Собственные тревоги и усталость сделали меня раздражительной и вредной, и не раз я щипала ее за руку с такой силой, что оставались синяки. Когда ее плач становился невыносимым, я давала ей свою куклу, и на время она успокаивалась. Иногда я давала ей пригоршню июньской земляники, мелкой и сладкой, и смотрела, как она вытирает руки о юбку и как от густого красного сока на ткани остаются пятна, как от крови.

Много раз, когда я просыпалась среди ночи и не могла снова заснуть, я давала себе обещание поговорить с братьями и предупредить их, что в любую минуту за нами может прийти шериф и арестовать нас. Каждую ночь я принимала решение заставить их наутро дать то же обещание, что я дала матери: сказать судьям то, что те хотели услышать, и тем спасти себя. Но шли дни, а я так и не могла набраться духу и заговорить, будто бы мое молчание могло спасти нас от заключения. Я начала верить, что если мать будет продолжать настаивать на своей невиновности, то ее скоро отпустят.

Однажды, через несколько недель после ареста матери, я заговорила об этом с Ричардом, когда мы пытались выудить ведро, упавшее в колодец. Веревка была старой и в конце концов оборвалась. Ричард привязал к веревке железный крюк и пытался подцепить на него ведро. Я перегнулась через край колодца и светила фонарем. Колодец вырыли еще во времена нашего деда, и камни были скользкими от зеленого и черного лишайника и переплетающихся корней деревьев. Воды в колодце было мало, так как пруд Бланчарда, питавший его подземными водами, летом пересох от жары.

День был пасмурный, все небо заволокло темными тучами, и мы изо всех сил старались выудить ведро, пока не пошел дождь. Все замерло, как случается перед грозой. Было душно. Мы склонились точно над покрытой мхом пещерой, и от света фонаря, освещавшего нас снизу, наши лица сделались зелеными, как у гномов. Ричард нетерпеливо передвигал мою руку с фонарем туда-сюда, чтобы лучше видеть ведро, плавающее в черной воде. Его лицо было совсем рядом с моим, и я увидела, что его подбородок порос темной щетиной, так как утром он не побрился отцовским лезвием.

— Мне кажется, мама скоро вернется домой, — сказала я. Он посмотрел на меня в изумлении, но промолчал. Немного спустя я продолжила: — Никто не может сравниться с мамой в твердости, если она что-то задумает. Она их изведет своими речами.

Ричард вновь и вновь неспешно бросал крючок, но после моих слов его движения стали более резкими. Он сказал тихо, будто говорил сам с собой:

— Ты не понимаешь, что говоришь.

Я искала утешение, поддержку, но его небрежные слова оскорбили меня.