Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

Двадцать восьмого июня салемский Особый суд, созданный специально для заслушивания и принятия решения по делам о ведовстве, начал свою вторую сессию. Судебные заседатели признали Ребекку Нёрс невиновной, но это вызвало такой гневный протест со стороны обвинителей и судей, что судебных заседателей отправили пересматривать дело, после чего был вынесен обвинительный приговор. В течение пяти дней второй сессии перед судом предстали двенадцать мужчин и женщин, среди которых была моя мать. Первого июля отец поехал в Салем, чтобы присутствовать на слушании ее дела. В то утро он разбудил меня до рассвета, чтобы я могла приготовить ему завтрак и собрать еду в дорогу. Он ушел, сказав лишь:

— Если уж я отправляюсь на собачьи бои, хочу услышать, кто зарычит первым.

На процессе мать обвинили в том, что она напустила духов на двух молодых женщин, которых она никогда не видела до приезда в Салем. Похоже, смерть дяди не остановила обвинителей и поворота в сторону правосудия не случилось. Когда отец вернулся домой поздно вечером, он сказал, что мать отправлена обратно в тюрьму и что приговор будет вынесен не раньше августа. Однако он не сказал нам, что пять женщин, включая Ребекку Нёрс, были осуждены и их собираются повесить до конца месяца.

Июль пролетал быстро и, как обещала мать, выдался невыносимо жарким. Каждый день мы вставали и надевали не просохшую от пота грязную одежду. Жевали ставший плоским хлеб, смачивая его водой, чтобы не застревал в горле. Утирали пот и отгоняли мух. В полдень ели суп, прислонив наши потертые тяпки и лопаты к столбу или пню. Нарезали кусочками мясо и готовили ужин, потом снова ложились в постель, чтобы бороться с ночными кошмарами и ворочаться на зловонных простынях. Я стала отцовой тенью и совсем забросила дом, лишь бы быть с ним рядом, когда он работал в амбаре или в поле в те дни, когда не ходил в Салем.

Мое платье порвалось под мышками, оттого что мне приходилось поднимать и перетаскивать тяжести, голые коленки были содраны и покрылись коркой, но мне и в голову не приходило надеть чулки или зашить платье. Только рядом со своим высоким отцом я чувствовала себя в безопасности и немного успокаивалась. Ханна превратилась в замарашку, а ее одежда так прохудилась, что, если бы у меня были силы испытывать стыд, я ужаснулась бы, глядя, как она ловит мух, точно годовалый горностай. Ханну все это не беспокоило, и, покуда я была поблизости, она радостно играла на земле в поле или в сене в амбаре. Она играла со всем, что попадало под руку: с палкой, бутылкой, ложкой. У нас не было ни времени, ни желания смастерить ей даже простейшие игрушки.

Четырнадцатого числа мы с отцом прилаживали свалившегося с шеста «ворчуна», наше пугало на кукурузном поле. Мою макушку скрывали кукурузные стебли, но отец был такой высоченный, что его голова возвышалась над метелками, и, уйди он на расстояние в несколько сотен ярдов, я бы легко его нашла. Я держала шест, а он обвязывал березовые прутья вокруг большой ветки, которая служила пугалу руками. Мы работали молча, только Ханна что-то лепетала, занятая плетением венка из кукурузных листьев. Я ощущала себя в безопасности, окруженная стеной из кукурузы, и это развязало мой язык.

— Отец, когда ты был маленьким, у тебя был такой «ворчун»? — спросила я.

— Ага, — сказал он, и я подумала, что он этим и ограничится, но он продолжил: — Только это мамино слово. У нас в Уэльсе говорили «страшила».

Я попыталась несколько раз повторить за ним это слово, но валлийские звуки мне не давались. Я знала, что в детстве отец говорил на языке, непохожем на английский, но при нас он редко им пользовался. Он развернул пугало лицом на восток и велел мне ровно держать шест, пока вбивал его в землю.

— На севере его называют «воронье пугало», — сказал он. — Но англичане знают способ получше пугать ворон. — Он произнес «англичане» презрительным тоном, и, хотя лицо у него было спокойное, уголки рта сложились в недовольную гримасу.

— Расскажи, отец, — попросила я.

— Они вбивают колья по всему периметру поля. Заточенные и очень острые. И на каждом пронзенный черный дрозд. Некоторые еще живы и хлопают крыльями. Воронам это не нравится. И пока на шесте трепыхается хотя бы несколько дроздов, кукуруза будет цела. Вот такой английский способ.

Отец встал на колени, чтобы подсыпать земли в основание шеста, а я обвела взглядом наше маленькое поле и представила, что оно огорожено заостренными жердями, на каждой из которых нанизано по умирающей, трепещущей птице. Он нагнулся ко мне и шепнул на ухо: