Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

Огонь уничтожил траву, посаженную на корм скоту, но пощадил пшеницу. Пламя вплотную подошло к кукурузе, и ее шелковые метелки завяли, а листья, обернувшиеся вокруг початка, сморщились. К концу лета зерна из этих початков приобретут привкус гари, как если бы их запекали на углях. Наши потери были ощутимы, но не шли ни в какое сравнение с потерями некоторых из наших соседей. Больше других пострадали Холты — у них пропал почти весь урожай. Огонь успокоился, только пройдя по всему Ковшовому лугу и добравшись до реки Скуг. Когда, спустя несколько дней, Роберт Рассел пришел к нам жать пшеницу, он сказал, что Холты затаили на нас обиду, поскольку наши посевы уцелели, а их нет. Я увидела, что светлые брови Роберта почти полностью обгорели, а из ожоговых волдырей на одной щеке сочится жидкость. Его кожаная поддевка потрескалась и потемнела от огня. Мне стало жаль его, ведь у него не было жены, которая перевязала бы ему раны и починила жилет. Он овдовел много лет назад, и ему нужно было снова жениться, чтобы не испортить свою репутацию.

Роберт повернулся к матери и сказал с улыбкой:

— Сюзанна Холт говорит, что видела, как ты танцевала на косогоре, перед тем как ветер переменил направление.

Роберт часто позволял себе подшучивать над матерью, и если каждого из нас она испепелила бы взглядом, то в случае с Робертом она только опускала голову и улыбалась. Иногда у нее вспыхивали щеки, но только на секунду. Была бы я постарше, то могла бы догадаться, что мать, хотя и замужняя женщина, была слегка неравнодушна к обаятельному и красивому мужчине. Гремя кастрюлями у очага, она ответила:

— А я тут при чем, что их поля сгорели? Мне жаль. Неплохие люди. Но Сюзанна старая и полуслепая. Если я и танцевала, то только чтобы сбить пламя с подола юбки.

Позднее, смолов пшеницу на мельнице Паркера, мы отослали четыре мешка муки Сюзанне Холт, но испеченного из этой муки хлеба оказалось недостаточно, чтобы смягчить обиду.

Мы с Мерси худо-бедно помирились, и, пока косили пшеницу, она научила меня песенке, которую услышала от француза-зверолова, который торговал с индейцами. Слова были иностранными, и поскольку я не понимала, что они значат, то решила, что это колыбельная, так как слова звучали мягко и нежно. Но, скривив губы, она объяснила, что песня была о бабочке, которая летала от цветка к цветку, пока в полном блаженстве не упала под тяжестью пыльцы.

Когда созрела пшеница, у нас в запасе было не более восьми дней на уборку, прежде чем колосья раскроются и зерна начнут осыпаться. Все стебли были связаны и обмолочены в три дня. Снопов было много, может сто или больше, и все они были сухими, так что и молотить, и веять хлеб было легко. Больше всего мне нравилось веять, и я старалась, чтобы моя корзина подпрыгивала в такт с корзиной Мерси. Мы устроили соревнование, кто первый отделит мякину от зерен. Тогда она впервые заговорила о своей семье, которая пала жертвой индейцев-вабанаки. У нее были мать и отец, два старших брата и две сестры, младшей едва исполнилось четыре года. Индейцы подкрались на рассвете и подожгли крышу дома. Когда все начали выскакивать из дома, чтобы не сгореть заживо, их по очереди били по голове, и они валились замертво. Ее и старшего брата взяли в плен. Брат умер во время длинного перехода в Канаду. Закончив рассказ, она улыбнулась своей кривой улыбкой и сказала, обвив пальцами мое запястье:

— Но мне кажется, скоро у меня будет новая семья.

Этому не суждено было сбыться.

Мерси и мать стояли друг напротив друга, скрестив руки на груди и бросая убийственные взгляды. Был август, и, несмотря на ранний час, жара в общей комнате стояла невыносимая, потому что в очаге готовилась еда. По покрасневшему лицу Мерси струился пот, стекая на грудку фартука и покрывая влагой края ее чепца. У матери под мышками образовались большие темные пятна, но лицо в профиль оставалось спокойным и холодным, как могильный камень. Со спины казалось, что шнурки лифа вот-вот лопнут, — так она выгнула свою прямую спину. Я затаила дыхание и вела себя как мышь, ибо мне вовсе не хотелось, чтобы меня заметили и прогнали из комнаты.

Утро началось вполне мирно. На рассвете отец с Эндрю и Томом ушли на охоту. Ричард отправился на городской рынок с несколькими мешками молотой пшеницы на обмен. Мы, три женщины, встали рано, чтобы напечь хлеба на неделю. Я нарезала зелень из огорода и рассматривала веточки розмарина, разложенные на столе ароматными пучками. Внизу под дымоходом висел котелок с готовящимся к обеду зайцем, и вода в нем уже начала закипать. Поскольку никого из мужчин не было, мать с Мерси заткнули подолы юбок и фартуков за пояс, чтобы они не сковывали движение, и занялись очагом. Мать только что проверила локтем жар в углублении для выпечки и решила, что время пришло. Кожа на ее правой руке всегда оставалась гладкой, как попка у младенца, поскольку все волоски были опалены жаром от очага. Ханна сидела под столом у меня в ногах и увлеченно играла с деревянной ложкой, медленно водя ею поперек половых досок. Мать в то утро пребывала в приподнятом настроении, так как ей удалось вылечить дойную корову. Вымя у коровы распухло и болело от влажного жара, и она стала давать меньше молока. Каждый час мать клала на коровье вымя припарки из настоя болотных трав, пока опухоль не спала, и корова снова могла давать полную меру молока. Мерси сказала, что никогда не видела, чтобы корова с подобным недугом выздоровела так быстро.