Александр Савельев - Сын крестьянский

Любил Олешка Ивана Исаевича и относился к нему ребячески ревниво. Однажды случилась беда: забыл Олешка передать в дружину одну грамоту. Время было суматошное, Болотников совсем закружился, почти не спал. Узнал он, что Олешка не доставил грамоту, рассердился, попенял ему резким голосом. А Олешка молчал, исподлобья глядя на Болотникова. Дослушав гневную речь, глухо ответил:

— Слушаю, воевода, отдам. — И вышел.

Выполнив поручение, Олешка удалился на сеновал и наедине тихонько заплакал. Так обидны показались ему окрики отца названного!

«Я к нему всей душой, а он… Ну, прикажи посходней, я тут же исполню, а он ругается…» — думал Олешка, а у самого по щекам текли слезы.

«Уйду, бесталанный я, заутра, куды очи мои глядят, а то в бой ринусь, сгину там».

Он забился в дальний угол сеновала и не выходил до самой ночи.

Схлынул с Ивана Исаевича гнев. Стало ему не по себе. Не хватает чего-то. «Олешки нету! — подумал он, не найдя на привычном месте у окна своего питомца. — Где он?» Послал поискать.

Нашли Олешку на сеновале. Зашел за ним Иван Исаевич сам.

— Изобидел я тебя? Что же ты на сеновале прячешься? Слезы на глазах… Эх ты, воин! Словно девчонка малая. Не серчай на меня!

Иван Исаевич ласково погладил его по голове. Олешка сконфуженно пошел за своим названным отцом в дом.

Болотников не переставал твердить своим военачальникам:

— Хоть ты и в обороне, за прясла убрался, а ворога тревожь, покою ему не давай!

И действительно, вылазками, большими и малыми, осажденные не давали покоя царским войскам.

Однажды в самую темноту спустились осажденные на лыжах к Оке, дошли до Ячейки и по ней поднялись чащобой в гору, к Лаврентьеву монастырю. Далее пошли к Калуге.

Там, где ныне кладбище, расположилась часть войска князя Шуйского. Здесь же стояли большие амбары с провиантом и фуражом. Гуляй-города вокруг не ставили.

У Шуйского и в мыслях не было, что откуда-то сбоку может ударить противник.

…Взошла луна. Бойцы укрылись у опушки леса. Иван Исаевич подъехал к начальникам. Веселый и решительный, он ловко сидел в седле. Его шлем и панцирь тускло отсвечивали при лунном свете.

— Ага! Землянки, срубы, шатры, сараи. Туда ударить и надлежит.

От человека к человеку покатилась весть, что прибыл сам воевода.

— Теперь держись! Дадим недругам жару-пару, коли с нами Иван Исаевич!

Болотников спросил озабоченно:

— Все в готовности?

— Все, воевода, — отвечали начальники.

— Начинай!

Завыл волк, и, как стрелы из туго натянутых луков, лавой ринулись лыжники, в средине старые ратники Болотникова, на флангах калужане и козельчане.

Воины бесшумно подобрались к стану. Охрана спала. Повстанцы как вихрь ворвались в лагерь, били ошалевших противников из самопалов, секли саблями, рубили топорами, сажали на рогатины. Многие так и отправились сонными в «царство небесное».

Запылали склады сена, амбары с войсковыми припасами.

Из избы выскочил мужик в нижней рубахе, исподних, валенцах. Глаза безумные.

— Спасите! Помогите, православные! — орал он сипло.

В левой руке у него был стяг, в правой — меч. Бывший поблизости Болотников резко рванулся вперед.

— Ужо я тебя! — крикнул он яростно и ударил мужика кистенем по голове.

Тот упал. Стяг отлетел в сторону. Его подхватил повстанец и высоко поднял к пылающему от зарева небу. Алое полотнище горело на ветру.

Шуйский проснулся от громких криков. Выскочил на крыльцо. Пожар перекинулся ближе к занимаемой им избе. Трещали бревна. Вверх взвился столб дыма, опт, искр. Метались люди.

— Что такое? — тревожно крикнул он пробегавшему стрельцу.

— Наших бьют, беда! — ответил стрелец и скрылся за углом.

Беглецы, не обращая внимания на оторопевшего воеводу, устремились к лесу, бросая самопалы, топоры, рогатины.

Освещенный заревом пожара, Болотников остановился, потрепал рукой разгоряченного коня и крикнул:

— Отбой!

Трубы затрубили сбор. Когда повстанцы вернулись в Калугу, загоралась утренняя заря. Она затмила своими красками зарево пожара. При ее свете Болотников собрал на площади усталых, но радостных воинов и держал к ним речь:

— Лихо потрудились, други ратные. От такого дела почешет в затылке Шуйский. Получил сдачи за Коломенское и Заборье!

— Верно, воевода!

— Снова побьем, дай срок!

— А теперь веление мое: выкатить бочки меду да вина. Пей, не жалей, наживем снова, — распорядился Болотников.

И начался пир…

Князь Шуйский неистовствовал. Чуть волосы на себе не рвал. «Эх, балда! Дубина стоеросовая, — ругал он себя, — не военачальник, а бревно!»