Александр Савельев - Сын крестьянский

— Браты, плохо дело!

— Супротив наряду не устоять, в клочья разнесут, токмо мокро место останется!

— Сдаваться не миновать!

Выслали к врагам глашатая. Тот громко кричал, махая белой тряпкой:

— Сдаемся, ежели перед иконой поклянетесь, что помилуете нас. Не то станем биться до остатнего!

Часа через три от самого царя пришел им ответ: «Сдавайтеся! Вот вам крест и пресвятая богородица, что вас помилую».

Казаки сдались.

В Москве, на Ильинке, рыжий, брюхатый дьяк читал с крыльца боярских хором новую грамоту царя о том, что вор и богоотступник Ивашка Болотников «со своими мерзостными единомышленниками» разбит ныне окончательно, бесповоротно и бежит навстречу гибели своей… Радуйтесь, дескать, и веселитесь христиане православные, яко мзда ваша многа на небесех, а животу ликование.

Дьяк читал грамоту несколько раз, а народ подходил, слушал и уходил.

Несколько мужиков с котомками за спиной постояли, опершись на посохи. Потом пошли. Один из них недоверчиво заговорил:

— Так-то оно так! Везде ныне по Москве грамоты читают. Правда ли, неправда ли, кто их разберет.

Другой, помоложе, отозвался:

— Дядя Архип! Врут, идолы, почем зря! Болотников беспременно в ином месте явится!

Войско народное, миновав Серпухов, шло вверх по Оке, к Калуге.

Подошли к городу.

Множество народу глядело со стены острога на приближающихся повстанцев.

Всадник в шишаке, в желтом полушубке остановился у острога, закричал:

— Э-ге-ге, калужане! Принимайте!

— А кого принимать?

— Рать народную, большого воеводы Ивана Исаевича Болотникова.

На стене и у ворот не было никого ни от воеводского двора, ни от земской избы, ни от церковных властей. Распоряжался сам народ калужский.

Выступил вперед пожилой человек в овчинном тулупе. Снял шапку, степенно ответил:

— Коль Болотников, большой воевода, то пустим!

Со стены замахали шапками и закричали:

— Пустим!., пустим!..

Особенно орал седой как лунь старик. Длинная борода его развевалась по ветру.

— Знакомец наш Болотников! Пустим, пустим! Мы, люди посадские да мужички черные, своих богатеев повыгребли: кои стрелены, кои в прорубь на Оке сажены. Болотникова желаем! Обороняй нас от Шуйского!

Заскрипели отворяемые ворота. Рать потянулась в город. Впереди появился Иван Исаевич, в шлеме, черном полушубке, на черном коне.

По Боровскому большаку скакал всадник, издали махая красным платком. Болотников со свитой остановились. Подъехал бородатый донец с пикой.

— Ты что, казак?

— Вперед, воевода, до тебя послан атаманом Юрием Беззубцевым. Встречай! Вон и они!

Из леса показались конные отряды. Впереди ехали Федор Гора и Юрий Беззубцев. У Федора рука была на перевязи.

— Воевода и иные прочие, бувайте здоровеньки, — забасил он. — Сеча гарна у Заборьи…

Федор побледнел и пошатнулся на коне. Беззубцев заботливо поддержал батьку и стал докладывать:

— Был бой в Заборье с царскими войсками. Мы вот прорвались, а много войска там осталось. Должно, перебьют их.

Болотников помрачнел. Подъехал к Федору:

— Ты, друже, ранен?

Федор усмехнулся:

— Трохи, трохи!

— Беззубцев, вези его в город, смотри, чтобы он с коня не свалился. Езжайте все в острог.

Невесел был Иван Исаевич, глубокая складка залегла меж бровями. «Одно из двух, — думал он, — казаков в Заборье полонят или перебьют. Твой ныне верх, царь! Постой, бой с тобою еще не кончен, шубник!»

Мимо него проезжали молодцевато казаки. Дробный стук копыт раздавался по обледенелой дороге. Болотников глядел на уцелевших людей, и на душе у него становилось теплее. Он громко крикнул:

— Здорово, соколы!

В ответ казаки замахали шапками, раздался гул голосов:

— Хай живе, ридный батько! Слава! Слава!

— Будь здоров, воевода!

Вместе с воеводой они въехали в Калугу.

Пуля пробила Федору левое плечо. Его знобило. Он морщился от боли, отсиживаясь в теплой избе. За неимением лекаря Иван Исаевич призвал бабку. Она мыла рану, засыпала порохом, перевязывала, ложила руку в лубки.

Месяца через два плечо у батьки зажило. А пока ходил он мрачный, потихоньку, мечтательно напевал, много спал.

На следующий день после прибытия в Калугу на подступах к городу повстанцы увидели московские войска. Это были полки брата царя, Димитрия Шуйского. Димитрий был самонадеян, чванлив. Под вечер Шуйский собрал военачальников. Стояли вытянувшись.

Грозно нахмурив рыжие брови и презрительно выпятив нижнюю губу, князь хвастливо говорил: