Юрий Рудницкий - Сумерки

— Я выполню присягу, — сказал он слабым голосом, — а ты кончай своё мерзкое дело. Всякому своя дорога, как человеку, так и подлецу!

— Ах ты, змея! — зашипел каштелян и пнул лежащего ногой. — Ещё кусаешься? На дыбу его!

Подручные сорвали с боярина одежду и посадили на лежащую лестницу. К одному концу привязали руки, от ног протянули верёвку к блоку. Юзва быстро завертел колесо, пока тело боярина не заняло такое же положение, как и раньше, под потолком. Но на этот раз суставы уже не хрустели, только боль страшная, неописуемая боль, рвала, словно раскалёнными клещами, все члены лежащего боярина. Потом Зверж схватил рукоять блока и рванул изо всей силы. Страшный крик вылетел из уст несчастного, но только один. Потом уже слышались тихие хриплые стоны. Тогда палач взял факел и приложил его к натянутому, как струна, телу. Смрад палёного мяса наполнил застенок, а из груди истязаемого вырывались уже не стоны, а какой-то клокочущий, прерывистый хриплый рёв. Зверж зачерпнул железным черпаком кипящей смолы и медленно стал лить на живот своей жертвы.

— Глаза, глаза! — вне себя завизжал, скрежеща зубами, Заремба.

И, покуда Зверж выжигал глаза, каштелян схватил раскалённые клещи и принялся щипать тело боярина.

Крик истязаемого становился всё громче, ему вторил хохот озверевшего каштеляна и его помощника.

Они не заметили, как Юзва незаметно вынул из-за пазухи длинный, острый и тонкий, как перо, итальянский стилет. И, когда оба палача повернулись за гвоздями, чтобы вбивать их в тело мученика, а другой помощник был занят раздуванием огня, Юзва снизу пронзил боярину сердце. Сделал он это с необычайной быстротой. В тот же миг стилет исчез за пазухой Юзвы, а сам он хладнокровно поднял остывшие клещи и поднёс к очагу.

Стоны истязаемого умолкли, и подбежавшие в тревоге палачи с разочарованием увидели, как его тело вытянулось ещё раз и бессильно повисло.

— Мои дети… Гануся… измена… господи! — прошептал боярин и умолк… навеки!

— Сдох, собака! — каштелян с досадой плюнул.

— Ха-ха-ха! — захохотал Зверж. — Слишком прытко за него взялись. С глазами надо было подождать. Столько смолы в мозгу — смерть.

Подручный собирал орудия пытки и снимал с огня казан со смолой. Юзва отвязывал с дыбы мертвеца.

— Похоронить? — спросил он.

— Хоронить? — каштелян был вне себя. — Чего ещё вздумал! Мало того что ничего не сказал и так быстро окочурился, а тут вдобавок его хорони. Может, ему ещё попа подавать? Никчёмный ты парень, Юзва! Тебе бы детей его преосвященства епископа нянчить, а не карать его врагов. Ха-ха-ха! Четвертовать эту падаль и развесить за львовскими воротами на четырёх столбах. А голову на кол.

Заремба вышел, за ним последовал Маней, потом другой подручный с мечом боярина, который Заремба оставил на скамье.

Труп боярина лежал на полу.

Долго глядел Юзва на истерзанное тело, потом стал на колени и помолился, а из его глаз скатились две чистые слезы и упали в чёрные, залитые смолой глазницы покойного.

После отъезда пани Офки и Марины Луцкий замок заметно опустел. Монотонно потекла жизнь среди мрачных стен. До обеда приходили мещане, купцы, бояре и селяне на суд воеводы, и площадь наполнялась разноязычным гомоном, пестрела чужими лицами и цветастыми одеждами. Андрийко, вооружившись пером, помогал воеводе: писал грамоты, приговоры, приказы. Такое времяпровождение не мало удивляло молодого Горностая. Он не понимал, как может знаменитый витязь орудовать пером и толково излагать то, над чем ломают себе головы грамотеи. После обеда Юрша либо отдыхал, либо уезжал в город, в ближайшие волости или во Владимир, Дубно, Белз; Андрийко тогда оставался один, а ворота замка наглухо запирались. И тогда на его бледном лице выступал румянец, глаза пылали лихорадочным огнём, руки искали занятий. Юноша становился совсем другим человеком. Учёный грамотей, красиво выписывающий печатные буквы и титлы, превращался в живого, подвижного, может, ещё до какой-то степени дикого юнца. С лошадей, которых он брался объезжать, хлопьями летела пена, а когда они начинали свою бешеную пляску, разбегались с криком ратники, повара, конюхи и женская прислуга, если кто-нибудь и отваживался выйти в это время на площадь. А иной раз Андрийко надевал полное вооружение и принимался с Горностаем за рыцарские игры. Горностай вскоре соскакивал с коня и, с трудом переводя дух, сплёвывал и говорил:

— У тебя, Юрша, должно быть, какой-то чёрт за пазухой сидит! Не успеет человек четырежды прочитать «Отче наш», а ты изморишь его так, как и в настоящей битве не бывает. Ей-богу! Хоть бы поскорей война, а то ещё прибьёшь меня мимоходом…