Юрий Рудницкий - Сумерки

— Грицько, что с тобой? — крикнул Андрийко, бросаясь к своему бывшему слуге. — Как мог ты браться за лук и покушаться на посла?..

— Слава богу! — ответил мужик. — Простите, боярин, не посол это, а тайный подлаза, доносчик, лгун и убийца.

— Всё равно! — вмешался в разговор подошедший воевода, — он посол, и, вылети стрела из твоего лука, не сносить бы тебе головы… С каких пор мои люди стали убивать исподтишка?

Грицько поклонился воеводе в пояс.

— Прости, досточтимый воевода, но этот человек пролил столько крови невинных людей, и на душе у него столько подлостей и лжи, что смерть от стрелы для него милость.

— Не тебе поднимать на него руку, бог сам накажет подлеца! — ответил воевода.

— Ох, вам неведомы его чёрные дела. Я-то их знаю, и, по утру вставая и ложась на ночь, молю бога, чтобы он избрал орудием кары мою руку.

Воевода хмурил ещё брови, подыскивая соответствующие слова, чтобы осудить нарушителя закона о неприкосновенности посла и выбить из головы мужика его преступное намерение.

— Грицько! — сказал он после небольшой паузы. — Если ты убьёшь его, позор падёт на весь русский народ, на меня, на боярина Миколу, которому ты служишь. Тебя покарают смертью, а на нас ляжет несмываемое пятно, Люди будут передавать друг другу, напишут и летописи, и наши внуки прочитают: «Слуга боярина Миколы из Рудников подло убил посла перед Луцком, после того как воевода Юрша не пустил его в замок».

Грицько прикусил губы и склонил голову.

— Пусть так! — сказал он, понурившись. — Я не трону его, пока он здесь По горе ему потом. Как тень, буду я следовать за ним, и стрела не минет предателя. И нынешней пощадой, и будущей карой я обязан его посольскому званию, тебе, воевода, ну и… доброй памяти боярина.

Точно гром из ясного неба, поразили эти слова воеводу и его племянника.

— Памяти… боярина… Боярина Миколы? Человече, что ты выдумываешь?

Сановитый воевода подскочил к Грицьку и потряс его со страшной силой.

— Говори скорей, что случилось! — приказал он.

— Я сказал истинную правду, досточтимый воевода! Заремба схватил боярина и замучил его. Потом его полуобгоревшее, искалеченное тело четвертовали и развесили на четырёх столбах за львовскнми воротами Перемышля.

— Ты сам это видел?

— Да! Глаза выжжены смолой, тело истерзано клещами, суставы повыломаны…

Андрийко закрыл глаза руками и вдруг, как ребёнок, разрыдался. Воевода сжал пальцами горло, словно его что-то душило, лицо его посинело так же, как и в тот момент, когда он узнал об отступничестве Носа…

Долго-долго стояли они так, потом Юрша перевёл дух и перекрестился.

— Со святыми упокой, господи, душу усопшего раба твоего ижде несть болезни, печали… — молился он тихим старческим голосом. — Тяжко карает нас рука твоя, но неисповедимы пути премудрости твоея, да будет воля твоя не наша, а твоя… Яко твоё есть царство, и сила, и слава…

— Аминь! — закончил Грицько и, увидев, что Андрийко собирается уходить, взял его за рукав.

— Не плачь, боярин! — сказал он, и в голосе его прозвучало столько нежности и мягкости, которую никак нельзя было ожидать от простого селянина. — Не плачь! Покойный счастлив и блажен, а всё горе и груд ложатся на нас. Терпением и трудом помянем его. Не уходи, а послушай, что я расскажу. У меня очень много новостей.

Воевода повёл их в крыло замка, где раньше жила Офка, поскольку покои Юрнги были уже приготовлены к приезду великого князя. Подали мёд, поставили чары, ко ни Грицько, ни Андрий не пили. Только Юрша подкрепил себя чарой мёда, слушая рассказ прибывшего.

Долго длился рассказ Грицька о событиях, свидетелем которых он был, и обо всех догадках и сомнениях, мучивших его душу в минуты одиночества. Юрша и Андрийка молчали. Великий князь, видимо, заблуждался и вступил в борьбу не как народный вождь, а как дедич, помышляющий только о том, чтобы защитить свою волость от настырного соседа. На просторах Литвы и Украины, правда, сидело множество людей, кметов, коланников, рабов, путных бояр и разной челяди, но князей и бояр было мало. Не один перегон приходилось проехать, чтобы увидеть боярскую или княжью усадьбу. Нельзя было допустить и в мыслях, чтобы бояре, живущие за Днепром или у татарской границы, захотят и смогут прибыть на рать. Противостоять нахальной, голодной разбойничьей шляхте было по силам лишь волынскому, подольскому и литовскому боярству… Но и на Литву не приходилось особенно полагаться, потому что ещё никто не знал, пожелают ли литовские князья проливать кровь за великого князя, выкормыша украинских волостей. Оказавшееся между молотом и наковальней Галицкое боярство изо всех сил боролось с наплывом шляхты и панов, но часто, страха ради перед расплатой, занесённый меч боярина опускался, а сам он оставался дома. А в Польше расплодилось этой шляхты столько, что болотистая и песчаная чахлая почва уже не могла их прокормить. По большим городам, за столами у богатых панов тучами роились дармоеды-сорвиголовы без чести и совести, без гроша в кармане, которым нечего было терять, кроме как с мечом в руках, разбоем добывать себе добро, службу и положение. Саранчой налетят они на западные земли. И это будет не война, а налёт голодных мартовских волков. Таких может уничтожить только народ, а не боярство, не паны, князья и короли, только весь народ, начиная с коланников и кончая воеводой, от пастуха и до князя.