Валентин Рыбин - Азиаты

— Говоришь, сваты приходили… От кого, если не секрет?

— От нашего иконописца, Никифора Смирнова. Надоел он маменьке своими приставаниями, а у самого ни кола, ни двора, — дрожа от жаркого озноба, ответила Юлия.

— Незачем тебе за него идти, со мной тебе слаще будет, — прижимая её к себе, страстно заговорил губернатор.

Отпустил свою новую возлюбленную под утро, украсив её запястье дорогим, с рубинами, браслетом. Юленька уходила бледной и измученной, но переполненной любовью к Артемию Петровичу. И обращалась к нему на ты, как приказал он после того, как овладел ею. Повиснув у него на шее, долго не могла оторваться и шептала счастливым голосом:

— Входила к тебе, как к страшному зверю, руки и ноги немели от страха. А ухожу онемевшая от твоей жаркой любви.

— Иди, иди, моя ласточка. Впереди у нас с тобой — целая жизнь. — Волынский с трудом расцепил её руки, проводил во двор и приказал гайдукам сдать барышню с рук на руки её матери.

Жарко взяла за душу Артемия новая любовь. Проведя следующую ночь в одиночестве, он уже страдал без возлюбленной и думал только о ней. На третью ночь, едва стемнело, Кубанец привёл её, не менее страдающую от разлуки. Бросились они в объятия друг друга и всю ночь напролёт наслаждались любовью. И так пошло у них — то через день, то каждый день. И один Бог ведает, когда бы кончилось мучительно радостное счастье, но вот пристал к казанской пристани струг и вышла из него на берег Александра Львовна с дочурками. Обыватели, бывшие на пристани, послали за губернатором, и он скоро явился в сопровождении Кубанца и гайдуков. Степенно и чинно поцеловал Артемий Петрович супругу, взял дочек на руки и понёс в гору, а гайдуки занялись багажом губернаторши. Александра Львовна шла за мужем и диву давалась, сколь светла и красива Казань. Сверху солнце и золотистые купола собора, под ногами трава зелёная, а дальше за стенами кирпичные дома и сады. Села губернаторская семья в тарантас и поехала по городу, всполошив обывателей. Дом Александре Львовне понравился: большой и просторный, в несколько комнат, терраса во двор и цветы всюду. Вошла губернаторша в спальню и ужаснулась:

— Боже мой, хоть бы постель к приезду жены убрал, разбросано всё. Да и подушек понатащил на кровать, словно тут ты не один спал! Ну, Артемий Петрович, без меня ты прямо-таки одичал.

— Дык одичаешь, — охотно согласился Волынский, наблюдая, как проворно супруга убирает кровать. Вот встряхнула одеяло, вот подушки взбивать начала. И вдруг застыла в немом удивлении и поднесла на вытянутой руке к лицу супруга женские портки в кружевах.

— А это что означает? Я тебя спрашиваю, что это означает! — закричала вне себя Александра Львовна.

— Право не знаю, Сашуля. Воевода тут до меня жил, наверное, его супруга забыла свои порточки. Выбрось их на помойку, не обращай внимания…

Довод супруга показался ей не очень-то убедительным. Начавшаяся перебранка кончилась рыданиями Александры Львовны. Глядя на мать, заревели и дочки. Волынский с досады сел на коня и уехал к псарям посмотреть на своих борзых. К вечеру вернулся, посмотрел на толстенную супругу, и сердце его сжалось от неприятной тоски. Но что поделаешь, пришлось играть роль соскучившегося мужа, чтобы отогнать возникшие подозрения о его супружеской неверности.

Через несколько дней, возвращаясь из деревни, куда подался на неделю, а вернулся на третий день, дабы четыре дня провести с Юленькой в её доме. Волынский оставил коня с коляской у псарей, а сам пробрался к возлюбленной. Юленька, истосковавшись по милому, на шею ему бросилась. А Евдокия Ивановна сразу же и ляпнула:

— Не взыщи, кормилец наш, но должна я сказать, что Юленька третий месяц как беременна.

Волынский вздрогнул, словно облитый холодной водой из ушата.

— Как так? Признаться, не ожидал. — Посмотрел на Юлию, на её мать, рассудил холодно и здраво, словно речь шла о лошади или корове. — Живота покуда не видно, так что всё можно уладить…

Ночь провёл с ней, а на другой день явился домой и занялся её судьбой. Не мешкая, велел гайдукам привести иконописца Никифора Смирнова. Того отыскали в церкви и приволокли немедля. Волынский, посадив его перед собой, сказал с участием:

— Слышал от людей, что жениться на вдовьей дочери хочешь, да жила тонка, денег никак не соберёшь. Так ли?

— Да в общем-то… — согласился иконописец.

— Давай условимся: ты с меня портрет напишешь, а я тебе помогу свадьбу с твоей зазнобой сыграть?

— Охотно согласен, ваше высокопревосходительство! — обрадовался Никифор Смирнов.