Евгений Салиас - Названец

Львов вышел из комнаты и не пошел, а почти побежал через все остальное. Будучи уже среди двора и шагая так, как если бы спешил по важнейшему делу, он уже не думал, а вслух повторял:

— Что ж это?! Почему он сказал это? Что его заставило?.. Вот уж понять совершенно невозможно…

Разумеется, Львову страшно хотелось повидаться с Коптевым тотчас же, так как он имел право бывать в камерах всех заключенных. Но это было опасно… Он решился ждать.

Ждать долго не пришлось. Шварц сдержал свое обещание, и на третий день после очной ставки офицера с Зиммером он приказал его освободить.

Шварц был поражен добросовестностью молодого человека, который, имея возможность признать Зиммера якобы Львовым, мог затянуть свое дело, свое осуждение. И он не пошел на это.

Разумеется, не кто иной, как Лакс, разыскал солдата, бывшего в конвое Коптева, и этот солдат заявил, что действительно господин Зиммер — «живой бегун Львов». Одновременно офицер по доносу Жгута из Калужской губернии был вытребован и доставлен в столицу. Лакс рассчитывал, что Коптев будет счастлив, вдруг накрыв своего беглеца. Он решил сообща с Торой заявить Шварцу, что его любимец Зиммер — названец и что это якобы уже заявил сам Коптев, что и подтвердит, конечно, при очной ставке. Лахсу хотелось устроить поразительный, театральный эффект, не предупреждая ни Зиммера о подозрении, на нем лежащем, ни Коптева — о сюрпризе, который его ожидает: быть спасенным.

Вышло же что-то невероятное! Шварц посмеивался и даже хохотал над сочинительством Лакса и Кнаусов.

И вдруг он оказался прав.

Когда Лакс бросился к солдату с опросом, откуда он взял свою выдумку, и заявил, что сам офицер не признал Зиммера Львовым, то солдат тотчас струхнул и повинился, говоря:

— Стало, выходит, я обшибся!

И все козни Лакса не только рухнули, но он еще навлек на себя справедливый гнев своего начальника за нелепое, почти ребяческое сочинительство.

Между тем Львов, не веривший очевидности, пораженный поистине невероятным поступком Коптева, едва узнав об его освобождении, тотчас бросился к нему. Только одно наивное соображение останавливало его. Как идти благодарить Коптева и, стало быть, сознаться самому, что он именно бежавший Львов. А если офицер обманывается, забыл его лицо и не признает?.. Или, отлично признав, по каким-то своим соображениям не хочет начинать борьбу с любимцем всевластного Шварца? Может быть, Коптев воображает, что Шварц сам знает правду и скрывает ее? Тогда офицер, стало быть, явится обличителем самого Шварца! А это глупо, даже опасно!

Но разумеется, размыслив хорошенько, Львов, конечно, пришел к убеждению, что все это бредни. Поступок Коптева основан на чем-нибудь ином. Надо идти к нему благодарить и узнать все.

Чрез несколько часов по освобождении офицера Львов был уже у него на квартире.

Коптев встретил гостя с печальной улыбкой и со словами странными и загадочными:

— Я вас ожидал к себе, господин Зиммер. Но вы напрасно думаете, что я могу вам что-либо объяснить в этом странном деле. Вызванный к господину Шварцу, я ничего не знал заранее и был удивлен его вопросом так же, как и вы… Кто и с какой стати выдумал эту басню, что вы Львов, бежавший у меня в пути, я решительно не понимаю. Даже сходства простого между Львовым и вами нет почти никакого. Итак, не ждите от меня никаких разъяснений.

Львов, озадаченный этой речью, окончательно не знал, что сказать, с чего начать.

— Вы, вероятно, пришли у меня спросить, — начал снова Коптев, — как у меня хватило дерзости заявить, что чиновник канцелярии и доверенное лицо господина Шварца — названец? Но я никогда никому этого не заявлял. Кто это сочинил, я не знаю. Все равно я не знаю, кто на меня донес, что я, живя в Жиздре, около имения Львовых, якобы знаю и укрываю местонахождение Петра Павловича Львова, потому что я жених его сестры. Я, правда, глубоко, всем сердцем привязался к молодой Софье Павловне, и она ко мне благоволила, и при иных обстоятельствах я, конечно, посватался бы…

Львов, долго не зная, что сказать, при этих словах Коптева не выдержал и по прямоте своего характера прекратил комедию сразу, одним словом.

— Виновата во всем Соня! — выговорил он горячо. — Если б она поведала мне, как брату, все искренно… Призналась, с кем близко свел ее Господь… с каким добрым и хорошим человеком, тогда…

— А! Если сами вы так заговорили!.. — воскликнул Коптев. — Если вы сами… Ну да! Вы — Петр Павлович Львов! Но… но поймите… я люблю вашу сестру… Полюбил поэтому вас и вашего батюшку… Как же мне губить брата той, которую я бы желал назвать моей женой?..