Грегор Самаров - На троне великого деда

Пётр Фёдорович побледнел.

— Ты думаешь так, Андрей Васильевич? — спросил он, весь дрожа.

— Я уверен в этом, — возразил Гудович, — и хотя я и готов разделить при каких бы то ни было обстоятельствах вашу участь, я всё-таки буду не в силах предотвратить то, о чём я только что говорил.

— А вы, граф Миних, и вы, господин фон Бломштедт, что вы скажете? — спросил Пётр Фёдорович.

Бломштедт поддержал Гудовича, но Миних сказал:

— Если вы, ваше императорское величество, изволили решить этот поход в Данию, то я никогда не посоветовал бы вам удалиться вместе с армией лично из пределов России, прежде чем вы возложите на себя в Московском Кремле императорскую корону. Дело в том, что лишь после этой церемонии русский народ признает императора помазанником Бога и тем самым его право на власть священным.

— Странно! — удивлённо заметил Пётр Фёдорович. — То же самое пишет мне и прусский король.

— Этим его величество король, — подхватил Миних, — доказывает, что его острый ум умеет разбираться в вещах и людях и за границами своего государства; но вы, ваше императорское величество, также не должны ни в коем случае покидать Россию, имея за своей спиной враждебное вам духовенство. Вот моё мнение; оно останется неизменным навсегда.

Пётр Фёдорович встал с кресла и прошёлся неверными шагами взад и вперёд по комнате.

— Нет, — воскликнул он, — нет и нет; я не могу отказаться от этой войны! Отмстить за все оскорбления, которые датский король нанёс мне в то время, когда я был слаб и находился под башмаком моей тётки, — это стало мечтой всей моей жизни. Я не могу откладывать этот поход до совершения этой скучной и глупой московской церемонии. Я живо уничтожу датскую мощь, и тогда у меня останется ещё достаточно времени, чтобы попы могли помочить мне миром [21] Миро — благовонное масло, употребляется при некоторых христианских обрядах. голову, что всё равно не сделает моей власти крепче, чем она была до того.

— В таком случае, ваше императорское величество, — сказал Гудович, — восстановите по крайней мере мир с церковью; я убеждён, что духовенство можно будет уговорить принять участие в военных расходах; силой оно не даст взять у себя ничего, и что вы отнимете у него сегодня, то потеряете в тысячекратной мере завтра.

Пётр Фёдорович одно мгновение ещё колебался. В эту минуту вошёл дежурный камергер и доложил:

— Её императорское величество государыня императрица только что уехала помолиться в соборе Казанской Божией Матери; она изволила приказать спросить, будет ли вашему императорскому величеству приятно, если она заедет к вам после своего возвращения.

Пётр Фёдорович побледнел, его губы дрогнули.

— Я занят, — порывисто крикнул он хриплым голосом, — передайте императрице, что она может ехать в Петергоф.

Камергер повернулся и вышел.

— Вот видите, видите, — горько смеясь, воскликнул Пётр Фёдорович, — едва я успел нанести удар духовенству, как моя почтенная супруга уже бросается подластиться к нему. О, я уверен, что найду её всегда там, где находятся мои враги.

— Тем более вам, ваше императорское величество, следует опасаться наживать себе без нужды новых врагов, — твёрдо произнёс Гудович.

— Впрочем, — прибавил Миних, — возможно, что государыня императрица старается смягчить врагов своего супруга и исправить сделанные им ошибки.

Пётр Фёдорович насмешливо засмеялся.

— Ей нет нужды исправлять мои ошибки и прикидываться пред попами святошей в то время, когда они проклинают меня! Вы оба правы, я не могу ссориться с духовенством. Я сделал ошибку, а моя жена имеет тонкое чутьё на мои ошибки. Садись на коня, Андрей Васильевич, и скачи по новгородской дороге за митрополитом; верни его назад и лично привези в Александро-Невскую лавру; скажи ему, что я погорячился и что поговорю ещё с ним сам об этом деле.

— Благодарю вас, ваше императорское величество, благодарю! — воскликнул Гудович. — Мне никогда ещё не приходилось выполнять приказания моего всемилостивейшего повелителя с большей радостью, и мой конь никогда ещё не мчался так быстро, как понесётся сегодня!

Он поцеловал руку императора и бросился к двери.

— А теперь, граф Миних, — сказал Пётр Фёдорович, — уберите прочь эти карты и планы; мы продолжим наше совещание по возвращении Гудовича. Подумайте о том, как бы нам уничтожить Данию одним быстрым ударом, чтобы мне удалось вернуться в Москву поскорее для совершения этой комедии, которая сделает меня помазанником Божиим в глазах народа. Вы, фон Бломштедт, останьтесь; вы проводите меня в Ораниенбаум; я хочу поглядеть, всё ли там готово для того, чтобы я мог завтра же перенести туда свою резиденцию.