Лью Уоллес - Бен-Гур

В полумраке комнаты были два человека: мужчина, покоящийся на мягких подушках в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками; и, слева от него, девочка, вступающая в пору женственности. При виде их Бен-Гур почувствовал, что краснеет, и низко поклонился столько же из почтения, сколько чтобы получить время овладеть собой, и это помешало ему заметить, как, вздрогнув, воздел руки сидящий, и какие чувства отразились на его бесстрастном лице — отразились так же быстро, как исчезли. Когда гость поднял глаза, хозяева находились в том же положении, лишь рука девушки легла на плечо старика; оба внимательно смотрели на пришедшего.

— Если ты Симонид, купец и еврей, — Бен-Гур запнулся, — то да пребудет мир Бога и праотца нашего Авраама на тебе и — твоих.

Последнее было адресовано девушке.

— Я Симонид, о ком ты говоришь, еврей по праву рождения, — ясным голосом ответил сидящий. — Я Симонид и еврей, и приветствуя тебя, прошу сказать, кто обращается ко мне.

Бен-Гур рассматривал говорящего и там, где должны были круглиться члены здорового человека, находил только бесформенную массу, утонувшую в подушках под стеганым халатом темного шелка. Над грудой бессильной плоти возвышалась царственных пропорций голова — идеальная голова государственного мужа и завоевателя — голова с широким затылком и куполом лба, какие Микеланджело избрал бы моделью для портрета Цезаря. Тонкие седые локоны падали на белые брови, под которыми темным огнем сияли глаза. Лицо было бескровное, вздутое складками, с двойным подбородком. Одним словом, это были голова и лицо человека, который скорее изменит мир, чем позволит миру изменить себя, человека, которого можно две дюжины раз обращать в массу бесформенной плоти, не исторгнув не только признания, но даже стона, человека, который скорее расстанется с жизнью, чем с поставленной целью, человека, рожденного закованным в доспехи и уязвимого только для любви. К этому человеку Бен-Гур простер руки с раскрытыми ладонями, как будто предлагая и прося мира.

— Я Иуда, сын Ифамара, последний глава дома Гуров и князь иерусалимский.

Рукав халата открывал правую ладонь купца, длинную и тонкую ладонь, обезображенную пытками. Она сжалась в кулак, и это было единственной реакцией — ни тревоги, ни. удивления не отразило лицо, и совершенно бесстрастным был ответ.

— Князья иерусалимские — дорогие гости в моем доме, я рад видеть тебя. Дай молодому человеку стул, Эсфирь.

Девушка взяла оттоманку и поставила возле Бен-Гура. Когда она подняла голову, их глаза встретились.

— Мир Господа нашего да пребудет с тобой, — сказала она. — Сядь и отдохни.

Снова заняв свое место у кресла, она еще не угадывала цели его прихода. Женская проницательность, когда дело не касается таких чувств, как жалость, милосердие, соболезнование, уступает мужской; в этом разница между женщиной и мужчиной, который многое может вынести, пока женщина не утрачивает своих способностей. Она знала только, что жизнь нанесла гостю тяжелые и еще не залеченные раны.

Бен-Гур, не садясь, почтительно произнес:

— Умоляю доброго господина Симонида не счесть мой приход вторжением. Прибыв вчера по реке, я услышал, что он знал моего отца.

— Я знал князя Гура. Мы были компаньонами в некоторых предприятиях в странах за морями и пустынями. Но садись, прошу тебя, и, Эсфирь, вина молодому человеку. Неемия говорит о сыне Гура, который некогда правил половиной Иерусалима, старый дом, очень старый, клянусь нашей верой! В дни Моисея и Иисуса Навина некоторые его сыны были отмечены Господом и делили славу с великими сими. Трудно поверить, что их потомок, придя к нам, откажется от чаши вина из винограда, созревшего на южных склонах Хеврона.

Когда речь его была закончена, Эсфирь уже стояла перед Бен-Гуром с серебряной чашей. Она протянула вино, опустив глаза. Он мягко коснулся ее руки, отводя, и глаза их снова встретились; только теперь он заметил, что девушка мала ростом — едва до плеча ему, — но очень стройна, что лицо ее миловидно, а черные глаза излучают нежность. Она добра и красива, подумал он, и похожа на Тирзу, если та жива. Бедная Тирза! Вслух он произнес:

— Нет, твой отец… если это твой отец, — он помедлил.

— Я Эсфйрь, дочь Симонида, — с достоинством ответила она.

— Эсфирь, дочь Симонида, когда твой отец услышит то, что я собираюсь сказать, он не осудит, если я не сразу приму предложенное им славное вино, и ты, надеюсь, тоже не осудишь меня. Прошу, задержись здесь ненадолго.