Лью Уоллес - Бен-Гур

Крепость Антония, занимающая две трети священной территории горы Мориа, была первоначально замком, построенным македонцами. Впоследствии Иоанн Гирканус превратил замок в крепость для защиты Храма, и в его времена она считалась неприступной; однако Ирод, со своим смелым гением, укрепил стены и увеличил их протяженность, оставив после себя огромное сооружение, включавшее все необходимое для твердыни, коей предназначалось быть вечной; там были служебные помещения, казармы, склады, резервуары и наконец — но не в последнюю очередь — всевозможные тюрьмы. Он сравнял с землей сплошную скалу и углубился в нее, сверху же поставил прекрасную колоннаду, соединяющую Крепость с Храмом, так что с крыши первой можно было видеть внутренние дворики последнего. В таком состоянии крепость перешла из его рук в руки римлян, которые немедленно оценили ее по достоинству и дали применение, достойное таких хозяев. Во все правление Гратуса она была цитаделью римского гарнизона и подземной тюрьмой для мятежников. Горе, когда когорты выливались из крепостных ворот подавлять возмущение! И не меньшее горе еврею, входившему в те же ворота в качестве арестованного!

С этими объяснениями мы спешим вернуться к нашей истории.

Приказ нового прокуратора представить список заключенных был получен в крепости Антония и незамедлительно выполнен; прошло уже два дня с тех пор, как последний несчастный подвергся инспекции. Сведенные в таблицу сведения, готовые к отправке, лежали на столе трибуна крепости; через пять минут они отправятся к Пилату, во дворец на горе Сион.

Кабинет трибуна был просторным, прохладным и меблированным так, как требовала важность поста. Сам трибун около седьмого часа дня выглядел утомленным и нетерпеливым; когда доклад будет отправлен, он поднимется на крышу колоннады, чтобы проветриться и размяться, а также развлечься, наблюдая за евреями во дворах Храма. Подчиненные разделяли его нетерпение.

В это время в дверях появился человек. Он гремел связкой ключей, каждый с молоток весом, и сразу привлек общее внимание.

— А, входи, Гесий, — сказал трибун.

Пока новоприбывший приближался к столу, все присутствующие успели разглядеть на его лице выражение смертельной тревоги и замолчали, ожидая доклада.

— О, трибун! — начал он, низко кланяясь. — Боюсь сказать тебе то, с чем пришел.

— Еще ошибка, а, Гесий?

— Если бы я мог убедить себя в том, что это лишь ошибка, то не боялся бы.

— Так значит преступление… или хуже того — невыполнение долга? Ты можешь смеяться над цезарем, оскорблять богов и смертных; но если оскорблены орлы… Говори же, Гесий!

— Вот уже почти восемь лет с тех пор, как Валерий Гратус назначил меня надзирателем за узниками Крепости, — медленно начал Гесий. — Я помню утро, когда вступал в должность. За день до этого было возмущение и бой на улицах. Мы убили много евреев и сами понесли потери. Говорят, все началось с покушения на Гратуса, выбитого из седла брошенным с крыши куском черепицы. Я нашел его сидящим там, где сидишь сейчас ты, трибун, с головой обвитой бинтами. Он сказал о моем назначении и дал эти ключи, пронумерованные в соответствии с камерами, сказав, что они — знак моей должности, с которым я не должен расставаться. На столе лежал свиток пергамента. Подозвав меня, он развернул и показал схемы расположения камер. Всего схем было три. «Эта, — говорил он, — показывает устройство верхнего этажа; здесь — второй, а на этой — нижний. Вверяю их тебе». Я принял пергаменты из его рук, и он продолжал: «Теперь у тебя и ключи, и схемы; немедленно иди и ознакомься со всем устройством. Если потребуются какие-либо изменения для сохранности узников, производи их по своему усмотрению, ибо твоим единственным начальником являюсь я».

Я отдал честь и пошел к выходу, но он подозвал снова. «Да, — сказал он, — я забыл. Дай схему нижнего яруса». Я подал, и он развернул ее на столе. «Вот, Гесий, — сказал он, — видишь эту камеру? — он положил палец на номер V. — Там содержатся трое — отчаянные типы, неким способом проникшие в государственную тайну и пострадавшие за свою любознательность, которая — он сурово посмотрел на меня, — в таких случаях хуже, чем преступление. Все трое ослеплены, лишены языков и помещены туда пожизненно. Они не должны получать ничего, кроме еды и питья через отверстие с заслонкой, которое ты найдешь в стене камеры. Слышишь, Гесий?» Я ответил. «Хорошо, — продолжал он, — и еще одна вещь, о которой ты не должен забывать, либо… — он посмотрел на меня угрожающе. — Дверь этой камеры — камеры номер V на нижнем ярусе — этой, Гесий, — он снова указывал пальцем на камеру, желая вбить ее в мою память, — никогда не откроется ни для какой цели; ни выпуская, ни впуская кого бы то ни было, включая тебя». «А если они умрут?» — спросил я. «Если они умрут, — сказал он, — камера будет их могилой. Они помещены туда для смерти и забвения. Камера прокаженная. Ты понял?» С этим он отпустил меня.