Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

— Если направляетесь в Чигирин, то учтите, что там кроме реестровых казаков стоят еще и жолнеры. А недавно прискакали туда и немецкие рейтары. Из Белой Церкви принесло их сюда, прости, пречистая матерь, — говорили монахини, предупреждая казаков.

— Что же нам, матушки-сестры, делать? — тяжело вздохнув, спросили изморенные, озябшие казаки Ганджи.

— Приютить вас, братья, мы не можем. Ежедневно наезжают сюда жолнеры и реестровцы из Чигирина. А вот только что и рейтары наведывались, присматривались, псы, долго принюхивались, прости, пречистая матерь божья. Дадим вам харчей, и отправляйтесь… Только не в Чигирин!

— Лучше уж в Субботов, — поторопилась вторая молодая монашка. — Молодой субботовский хозяин иногда скрывает у себя вашего брата казака. Сам же он служит писарем в чигиринском полку.

Богдан не получал большого удовлетворения от службы писарем. Изо дня в день скучать в полку, управлять, приказывать от имени полковника… Нет, не к этому стремится деятельная натура Хмельницкого. Уж лучше пасти табуны коней на просторных чигиринских лугах или поднимать целину. А в свободное время ехать на Днепр и ловить в проруби задыхающихся подо льдом щук… Но нравится тебе эта служба или нет — такова уж твоя казацкая судьба. А отказаться от нее — значит отказаться от своего рода и казацкого звания!

Сегодня Богдан раньше обычного выехал из Чигирина и быстрее помчался в Субботов. «Тороплюсь, чтобы застать сынка бодрствующим? — почти вслух спросил сам себя и улыбнулся. — Эх-хе-хе! Торопимся, летим изо всех сил, и каждый раз все скорее и скорее». Но сегодня не ради сына торопится он домой, убежав, как от горя, от этой писарской работы!

Галопом вскочил в открытые ворота двора. И, словно забыл о сыне, не спешил в дом, помог слуге разнуздать коня.

— В доме все в порядке? — спросил челядинца, стараясь не выдать своего волнения.

— А что может случиться? — вопросом на вопрос ответил челядинец. — Панни Ганна поговорила с казаком, вашим гонцом, улыбнулась и сказала: «Хорошо!» Потом гуляла с сынком, потому что пани Мелашка была занята с девчатами. Тимоша все порывается убежать от матери, чтобы одному поиграть в снегу. Резвый хлопчик!..

Вдруг залаяли дворовые собаки. Хотя Богдан и ждал этого, но вздрогнул и выбежал из конюшни.

— Наконец-то! — произнес, облегченно вздыхая.

В зимних сумерках увидел… вооруженных всадников и так же неожиданно остановился. Не они!

— Эй! — крикнул из-за ворот первый всадник, словно прячась за ними.

Богдан опомнился и направился к воротам. По его лицу трудно было определить — то ли он недоволен, то ли удивлен, то ли разочарован. Любопытство, только деловое любопытство писаря.

— Кого ищете, панове гусары? — спросил, заглушая другой тревожный вопрос: «Неужели Сулима не смог обойти дозоры коронного гетмана?..»

— Прошу прощения у пана писаря, из Белой Церкви прискакали рейтары пана коронного гетмана. Они прибыли для беседы с паном полковником!.. — по-украински обратился к Нему гусар, стоя у ворот.

— Рейтары? Зачем это господь бог послал к нам еще и рейтаров? — в шутливом тоне спросил Богдан, подходя к воротам.

— Вы уже простите нас, пан писарь, тут шатаются беглецы, так разве мы можем обойтись без рейтаров?

— Какое дело рейтарам до разных странствующих бродяг? Да и писарь тут ни при чем. Передайте пану полковнику, чтобы у себя развлекал рейтаров, а со странствующими казаками… было бы с кем — сами справимся.

— Так и передать?

— Так и передайте, паны гусары. Пан писарь, мол, еще и в дом не успел войти. Так и скажете, отдохнуть должен я.

Повернулся и медленно пошел к дому, как степенный хозяин, будучи уверен, что гусары его не ослушаются.

Гусары не сразу отъехали от ворот, и Богдан понял, что они обиделись. Но не остановился, не заговорил с ними. Поскорее бы отъезжали.

— Ты один? А где же?.. — поторопилась Ганна и тут же запнулась. Ганна настолько была проницательной, что по лицу мужа могла определить его настроение. В таком состоянии он всегда раздражительный и гневный. Но Богдан понял жену, пересилил себя и улыбнулся. И за это любила его Ганна. Порой и любовь к детям заслонялась большим чувством к Богдану и преданностью. И именно это больше всего ценил в ней Богдан. О настоящей любви, о глубоком чувстве Богдан не хотел и вспоминать. Потому что с этим чувством связывалась сердечная боль, всплывали в воображении образы других женщин. Их немилосердно отгонял от себя возбужденный воспоминаниями Богдан.