Андрей Степаненко - Великий мертвый

Вожди растерянно переглянулись. Многие помнили, как еще при Мотекусоме ввели правило, что если судьи нет, а Тлатокан принять решение не может, спор разрешает Верховный военный вождь. Но раньше никто как-то не думал, чем оно может обернуться. И лишь теперь вожди осознали, сколь много прав они утратили при Мотекусоме, и что сдаться сейчас его племяннику означает снова вступить на однажды пройденный путь медленного, но неуклонного подчинения трехсот семидесяти народов одной-единственной семье.

— Есть и другой путь! — выкрикнули из толпы. — Священная игра!

— Да! Игра! Правильно! — загудели вожди. — Выиграешь у нас, забирай военнопленных себе, а если мы победим, — разделим их между родами!

Куит-Лауак стиснул зубы. Он уже видел, к чему все клонится: если он сейчас проиграет, они шаг за шагом отберут назад все. И тогда от некогда могучего Союза останется лишь триста семьдесят раздробленных слабосильных родов. Но не принять вызова было немыслимо.

— Хорошо. Я выйду на поле, — процедил Куит-Лауак. — И… берегитесь!

Едва вырвавшись из ущелья и увидев два огромных войска, Кортес понял, что все закончилось. Поняли это и остальные, а поэтому израненные, измотанные трехсуточным, почти без сна и еды переходом солдаты просто сгрудились вместе, закрыли головы щитами и начали молиться.

Вот тогда и прогремел боевой клич кастильского воинства:

— Сантьяго Матаиндес!

Кортес поднял голову и оторопел: оба войска уже сшиблись, и во главе одного из них он явственно видел штандарт крещенного лично им, как дона Эрнана, Иштлиль-Шочитля из Тескоко. И битва дяди и племянника была настолько жестокой, что даже трое суток подряд преследовавшие кастильцев мелкие разношерстные отряды замерли там, где встали.

А потом была победа и стремительный, более похожий на бегство переход в Тлашкалу, и ни Кортес, ни всю дорогу сопровождавший его индеец дон Эрнан вовсе не были уверены, что не найдется кто-нибудь еще, мечтающий принести ненавистного Малинче в жертву своему кровожадному богу дождя.

И лишь перейдя тлашкальскую границу, Кортес остановился и подсчитал оставшихся в живых: 20 лошадей из 97; 12 арбалетчиков из 80; 7 стрелков из аркебуз из 80; 440 солдат из 1640 и полная потеря всей артиллерии. Павших на его стороне индейцев Кортес даже не считал, — полегли почти все.

И даже две самые главные женщины в его жизни — бывшая Сиу-Коатль донья Марина и дочь вождя Тлашкалы донья Луиза уже не могли гарантировать ему ничего — ни поддержки, ни защиты, ни будущего.

Пленных разбудили рано поутру.

— Выходите, — на приличном кастильском языке произнес Топан-Темок — мажордом дворца Мотекусомы.

— Ты знаешь по-нашему?! — обомлел сидящий прямо против прохода «старичок». — Мерзавец! Так, ты все понимал?!

Мажордом пригляделся к солдату и пожал плечами.

— Я мажордом и казначей. Я должен понимать, что говорит враг.

Израненные пленные со стонами зашевелились.

— Сеньор! — плачуще протянул кто-то из молодых. — Скажите, нас убьют?

— Не сейчас, — на секунду прикрыл глаза мажордом. — Выходите быстрее, вас ждут.

Пленные со стонами поднялись и один за другим потянулись к выходу. Моросил мелкий, теплый дождь, сквозь пелену белых, размазанных по небу облаков просвечивало слабое желтое солнце, и «старичок» вздохнул:

— Пораньше бы этот дождик… мы бы еще держались.

— А толку? — недобро одернули его.

«Старичок» улыбнулся.

— Дурак ты, да простит меня Сеньора Наша Мария. Мы бы еще жили…

Здоровенные, изрытые шрамами индейцы быстро построили пленных в одну колонну, затем долго и кропотливо сцепляли их друг с другом рогатинами — от шеи к шее и, раздвигая мгновенно собравшуюся толпу, повели по улице.

— Черт! Смотрят… — зашептались пленные, прижимаясь один к другому.

— Не подавай вида, что боишься…

— А я и не подаю…

Но не показывать чувств было сложно, ибо в каждых глазах они читали одно и то же — свой смертный приговор, а потому вскоре все до единого опустили головы, стараясь не видеть ничего, кроме поясницы впереди идущего земляка. А потом их вывели на храмовую площадь, и кастильцы обмерли.

Чуть более чем полгода назад именно здесь индейцы слушали «Рекеримьенто», молчаливо соглашаясь, что отныне и навсегда все их земли принадлежат Священной Римской империи, а особенно — Кастилии и Арагону. Они и теперь сидели на тех же трибунах, и были столь же молчаливы и внимательны. И лишь кастильцы, лишенные плюмажей, воротников и сверкающего оружия, черные от сажи и липкие от холодного пота вносили явный диссонанс в это воистину торжественное молчание.