А. Марченко - Диктатор

— Да вы что, совсем с ума спятили? — вскинулась на него Лариса.

— Полегче на поворотах,— зло посоветовал энкаведист.— В обвинительном заключении вам приплюсуют еще и то, что вы были связаны с бывшим майором Бурлаковым, который еще с прошлого года объявлен во всесоюзном розыске как изменник и предатель. Кроме того, из-за вас погиб наш сотрудник. Для «вышки» вполне достаточно. Да вы садитесь, у нас будет долгий разговор.

Лариса медленно опустилась на стул. Что это? Сон? Или то, что с ней происходит,— результат потери рассудка? Она была настолько парализована, что превратилась в безмолвное, лишенное нервов и памяти существо, недвижимо, как изваяние, застывшее на стуле. В опустошенном мозгу назойливо кричали когда-то созвучные ее душе строки:

Всю войну Лариса боялась, что ее убьют и она оставит на этой яростной земле свою кровинку, свою Женечку, покинет ее одну в этом холодном жестоком мире. Победа окрылила ее: теперь Женечка снова будет под ее надежной материнской защитой. И вот — новый безжалостный, немилосердный поворот судьбы. А Андрей… Темин конечно же доставит ему письмо, полное радостных надежд и предчувствия встречи; вместе с Женечкой они, наверное, уже считают дни, часы и даже минуты, оставшиеся до ее возвращения. А она снова в сетях всесильного Берия, который, как она сейчас поняла, не простит ей ничего…

— В соседней комнате — кровать. Отдохните. За вами придут. И не вздумайте бежать — охрана надежна,— как сквозь сон услышала она слова чекиста.

Шатаясь, Лариса пошла в спальню, присела на край кровати.

«Бурлаков, Бурлаков…— Она задрожала всем телом, вновь переживая весь ужас случившегося.— Значит, он — хороший человек. Прошел всю войну и не погиб, а взялся спасти тебя — и погиб.— Она беззвучно заплакала, содрогаясь от своего бессилия.— Нет, нет, все это привиделось тебе в кошмарном сне. Или ты перепила на вечере? Этого не могло быть, этого не может быть, все это — видения твоей больной фантазии…»

Лариса внушала себе эти мысли, с ужасом понимая, что пытается обмануть саму себя. Уже это доказывало, что она теряет рассудок.

Она прилегла на кровать, и тут же зыбкая дремота охватила ее. Все плыло, колебалось, смешивалось в ее сознании, ей чудилось, что она плывет на утлом суденышке по бурным морским волнам.

Лариса очнулась лишь тогда, когда кто-то, невидимый в темноте, грубо растолкал ее, бесцеремонно схватив за плечи.

— Вставайте,— жестко приказал разбудивший ее человек — Идите за мной.

Он привел ее в комнату, где неярко, желтоватым колеблющимся огнем светила большая керосиновая лампа-трехлинейка. Лариса осмотрелась. У одной стены громоздились книжные полки, часть книг россыпью валялась на полу. У окна, плотно задернутого массивной шторой, стоял письменный стол с причудливыми витыми ножками. На стенах висели портреты каких-то немецких вельмож.

За столом монументально восседал высокий худой человек с аскетическим узким лицом, крючковатым носом и бескровными тонкими губами, слегка приоткрывавшими зубы.

— Следователь Валдаев,— представился он сухо, и по его голосу Лариса поняла, что это не тот человек, который арестовал ее и застрелил Бурлакова.— Вы, гражданка Казинская— Грач, обвиняетесь по статье пятьдесят восьмой в измене Родине. Отвечайте мне всю правду и распишитесь вот здесь, что за дачу ложных показаний будете нести уголовную ответственность, о чем и предупреждены.

Лариса не узнавала себя: на нее накатила страшная в ее положении апатия. Лариса бесстрастно расписалась на листке, который пододвинул ей следователь, и по ее угасшему, постаревшему, почти неживому лицу тот понял, что она морально сломлена.

— Как вам удалось проникнуть в штаб Жукова? — спросил Валдаев после того, как скрупулезно записал все биографические данные Ларисы.

— А никак,— отчужденно проронила Лариса.— Я и не собиралась проникать в штаб маршала Жукова.

— Это первое ваше ложное показание,— с натугой произнес Валдаев, и худые впалые щеки его зарумянились, будто это не Лариса, а он сам вместо правды говорил ложь.

— А вы спросите об этом у товарища Берия,— Ларисе настолько осточертели настырные преследования и козни этого бериевского ведомства, что она ожесточилась до той степени, при которой исчезает всякий страх.

— Будете наглеть — пожалеете,— сразу круто предупредил он ее.