А. Марченко - Диктатор

Сталин предвидел, что его «московское сидение» будет потом, после него, истолковано ретивыми историками как слишком преувеличенная забота о безопасности своей личности. Но соображения дела перевешивали все иное. Бог с ними, с историками, они всегда будут дуть в ту дуду, звуки которой ласкают слух правителя, которому они служат. В конце концов, главное не в том, что о тебе скажут после твоей смерти — все равно хорошего ничего не скажут, более того, сделают на поношении твоего имени блестящую политическую карьеру и прослывут мужественными борцами за правду, может быть, даже будут наречены совестью народа. Так стоит ли думать об этом: пускай лягают, коль не способны ни на что другое!

Сталин продолжал жить на своей любимой даче в Кунцеве, хотя немцы уже пытались ее бомбить во время воздушных налетов на столицу. Он и сам не мог понять, почему, словно магнит, притягивает его к себе эта кунцевская дача. Ничего примечательного и особенно комфортного для жизни здесь не было: с севера к даче примыкал сосновый лес, его рассекало Можайское шоссе, откуда в окна то и дело доносился гул и гудки машин; поблизости, с западной стороны, приютилась деревушка Давыдково, вечерами нарушавшая покой визгом гармошек; с юга — главный возмутитель спокойствия — товарная станция Киевской железной дороги, где непрерывно лязгали при сцепке буфера вагонов и неугомонно возвещали о своей неутомимой работенке маневровые паровозики «овечки».

Да и сама дача мало походила на виллу или на дворец. Просторный дом в один этаж, семь комнат, двадцатиметровая спальня, в которой стояла полутораспальная деревянная кровать. Стены были обшиты мореной фанерой — под дуб. Радовал глаз лишь превосходный паркетный пол в зале да приносила удовольствие баня, в которой он очень любил попариться. Было время, парился в баньке вместе с Сергеем Миронычем, да где он теперь, Мироныч… Как бы он был сейчас кстати, в эту военную страду!

Так чем же притягивала его к себе эта ближняя дача?

Может, просто близостью к Москве? Или желанием иногда побыть наедине, подумать, помечтать? Или тем, что напоминала ему о мирных днях и о годах, когда он был моложе, когда на даче кипела жизнь, когда он мог позволить себе сыграть в городки, а главное, был всецело обуян грандиозностью планов, таких, что захватывало дух?

Сейчас вокруг дачи все дышало близкой войной: вокруг дома, укрытые маскировочной сетью, стояли, устремив в студеное небо хищные стволы, дальнобойные морские зенитки. Дачу, воспользовавшись тем, что Сталин какое-то время не приезжал на нее, заминировали. Охрана попыталась напугать его тем, что в рощу, рядом с дачей, угодила авиабомба, которая, к счастью, не взорвалась.

— Не принимать во внимание,— хмуро изрек Сталин, выслушав доклад начальника охраны генерала Власика,— И ты, Власик, не переживай: наша бомба мимо нас не пролетит. И немедленно разминируйте все к чертовой бабушке!

…Оборона Москвы держалась на волоске, и все же Сталин принял решение побывать на одном из участков фронта. Посоветовавшись в Генштабе, он остановился на Волоколамском направлении…

Стояла глубокая ночь, когда небольшой кортеж машин, среди которых был тяжелый бронированный «паккард» Сталина, вырвался из притихшей настороженной Москвы на Волоколамское шоссе. По мрачному небу, сыпавшему на землю смесь снега с дождем, панически метались жадные щупальца прожекторов, изредка хлопали зенитки.

Кортеж миновал утонувший во тьме Красногорск, затем вытянувшееся вдоль шоссе Нахабино. В Дедовске уже отчетливо слышалось злое рявканье минометов, осветительные ракеты, непрерывно взлетавшие над лесными массивами, будто вознамерившиеся навсегда оторваться от земли и уйти в космические дали, достигнув предельной для них высоты, нехотя возвращались на землю и, не долетев до нее, тихо угасали. На смену им взлетали с равными промежутками новые ракеты, их зеленоватый призрачно-холодный свет таил в себе невероятное сочетание праздничной ослепительной красоты и зловещей угрозы.

Машины остановились в деревушке с разухабистым названием Лупиха. Здесь нашел себе пристанище штаб дивизии генерала Белобородова.

Невысокий, подвижный и деятельный Афанасий Павлантьевич Белобородов, безудержно храбрый по натуре, увидев Сталина, оробел столь отчаянно, что не мог унять дрожащие пальцы, когда, приставив ладонь к папахе, рапортовал Верховному Главнокомандующему.

— Прекрасное название — Лупиха,— сказал Сталин, выслушав рапорт.— Вот тут вы, Афанасий Павлантьевич, и призваны лупить гитлеровских оккупантов.