Евгений Акуленко - Ротмистр

— Да как прикажете, — пожал плечами Вортош. — А что за напасть-то такая?..

Хозяин не ответил. Затушил фитиль и полез впотьмах к себе на лежанку. После уже, копошась в одеялах, пробубнил под нос:

— Можете сходить… Коли жизнь не дорога…

Вортош проснулся, когда уже рассвело, и обнаружил себя в горнице в одиночестве. Спал он этой ночью плохо, ворочался, метался, вскидывался то и дело в непонятной тревоге, но, слыша мерное посапывание Ревина и храп хозяина, успокаивался немного, вновь проваливался в тяжелое забытье, то распахиваясь от жары, то кутаясь в пальтишко, которым укрывался.

Ревин отыскался во дворе. Полковник самозабвенно колол дрова, виртуозно орудуя топором. Вортош поневоле залюбовался товарищем: бодр и свеж, себя же он ощущал полностью разбитым.

— Помогает собраться с мыслями, — Ревин кивнул на груду поленьев, загнал топор в колоду. — Как спалось?

— Спасибо, ужасно… А где наш фельдшер?

— Подался к соседям с визитом.

— Скажите, Ревин, а вы ничего не слышали ночью?

— Ну, если не считать переливов с печки и ваших стенаний… А вы?

Вортош дернул плечом. — Не знаю… Мне показалось, вокруг дома кто-то ходил…

Ревин помолчал, раздумывая о чем-то и, наконец, решился:

— Идемте!.. Помните, вы давеча едва не угодили в капкан? Так вот осторожнее, здесь есть еще… Вот ваш след на снегу, видите?

Вортош кивнул.

— А вот этого вчера не было…

Отпечаток ноги Вортоша в лежалом насте приминал по краю еще один. Отчетливо его рассмотреть не удавалось, смерзшаяся ледяная крупа плохо держала форму, но в том, что кто-то здесь был, сомнений не оставалось.

— Ну, так это хозяин наш, наверное…

Ревин покачал головой. — Ночью он не выходил, даже не вставал, я бы услышал. А утром я поднялся раньше всех.

— Еще нашли что-нибудь?

— Снега мало, — покачал головой Ревин. — Тот, что намело по ямкам, взялся коркой, земля мерзлая… Непонятно… Вы завтракали?

— А есть чем?

— Да, гречневая каша в чугунке. С салом. Не телячьи отбивные конечно, но, судя по всему, тоже вполне ничего себе.

Перекусив, господа прогулялись по окрестностям и совершили инспекцию подворий. Дом с кирпичным фундаментом занимал станционный смотритель с женой и грудным ребенком. Мрачная женщина с черными кругами под глазами не удостоила гостей ни взглядом, ни словом, и, баюкая непрерывно орущего младенца, скрылась в другой комнате. Смотритель предъявил земельную метрику и проводил господ в огород. Точнее, выпроводил. Вон, мол, межа. Перемерять саженью? Извольте-с! А мне нездоровится, знаете. Пойду прилягу… По соседству со смотрителем проживали обходчики путей. Первый обходчик по прозвищу Седой следил за участком в пятнадцать верст налево, если глядеть от хутора. Второму, по фамилии Кривошеев, достались четырнадцать верст вправо. С Седым побеседовать не удалось, потому как ушел он спозаранку по шпалам. А Кривошеев, напротив, оказался дома и в весьма веселом расположении духа, поскольку, несмотря на ранние часы, успел уже пропустить внутрь стаканчик-другой.

— Матушка моя, — представил он хлопочущую у стола сухенькую женщину и подставил макушку под материнский поцелуй. — Прошу вас, господа, с нами отобедать чего ни стало с нами.

— Благодарю, — отозвался Вортош, — разве что чайку…

— Кто же вы будете такие? Откудова в наших краях?

— По земельным делам мы. Из уезда…

— Эвона, хватили! — махнул рукой Кривошеев. — Тут земли сколь угодно! Желаешь – паши, желаешь в бочки засаливай! Вона надысь соседка Прасковья-то померла, пашня гуляет. Не надо никому!.. Ничейная землица-то выходит, — Кривошеев понизил голос, — дармовая!.. А все отчего?

— Отчего? — переспросил Вортош.

— Оттого, что нету порядка! Вот, к примеру, я. Захочу – пойду по путям, захочу – дома останусь.

— Ой, не ходи, сынушка, не ходи! — запричитала мать.

— Сегодня, так и быть, не пойду! — Кривошеев залпом опрокинул полстакана, со стуком утвердил тару обратно и потянулся за квашеной капустой.

— А что же смотритель станционный?

— А что смотритель?.. Что это за смотритель такой, которого я по матери могу, — Кривошеев икнул, покосился на образа и мелко перекрестил рот. — Прости Господи!.. Нет порядка в отечестве! Нет!..

— Скажите, — спросил Ревин, — а соседка ваша, Прасковья она старая была или молодая?

— Да не то, чтобы старая, — Кривошеев пожал плечами, — но и не молодая. Так себе, бабенция…

— А отчего же она умерла?

— Так известно от чего, — хмыкнул Кривошеев.