Евгений Акуленко - Ротмистр

— Отвоевалась, Ромашка… Ревин виновато погладил животное по шее, и побежал, петляя от пуль, к лязгающему металлом механизму, к тому, что был ближе. Шагов с пятидесяти принялся садить из револьверов на бегу, не столь надеясь на успех, сколь в отчаянной попытке оттянуть огонь со скученной сотни. С того, что от нее осталось. Однако уже пятым или шестым выстрелом Ревину удалось зацепить стрелка в плечо, а после угадать прямо в лоб его помощнику. Когда Ревин влетел в окоп, патронов у него уже не оставалось. Наводчику, вскинувшему руку в отчаянной попытке защититься, он размозжил голову тяжелой револьверной рукоятью. Смолкла и вторая картечница. Казаки, выслав свой путь телами, остервенело пластали шашками расчет.

Английские "Маузеры" расставили хитроумно, здесь они перемололи бы полк, не то что сотню. Да и европейской внешности стрелки дело знали. Это не наспех обученные турки, что молотят в белый свет, как в копеечку, это военные специалисты высшей пробы, англичане, скорее всего. Со стороны лагеря показался отряд: пешие стрелки в алых фесках количеством никак не меньше двух десятков.

— Семидверный! — крикнул Ревин. — Урядник!..

— Нетути его. Убило, — откликнулся кто-то из казаков. Ревин собрал уцелевших, всех, кто мог держать оружие. Трое конных, пятеро безлошадных – все, что остались. Не отзывался Вортош, Одоев, пропала Айва. Ревин тешил себя надеждой, что неугомонная девушка спаслась, или хотя бы жива. Были еще раненые, те, что шевелились, выползая из-под убитых лошадей, или лежали недвижимо. Заниматься ими сейчас возможности не имелось никакой.

Ревин зарядил в револьверы последние две обоймы – остальные патроны оставались в седельной сумке. Покрутил, проверяя, барабаны. И, не дожидаясь пока турки откроют огонь, побежал неприятелю навстречу. Следом двинулись казаки. Сами. Без приказов, без просьб, без ропота.

— Давай, братушки! Наляжем!..

Пеших обогнали конные. И полегли первыми, приняв на себя ружейный залп. Оба магазина опустели аккурат к моменту, когда Ревин приблизился к стрелкам вплотную. За дюжину патронов турки заплатили двенадцатью жизнями. Ни больше, ни меньше. На Ревина бросились кто со штыком, кто с саблей, но полковника будто бы кто-то заговорил от стали и от свинца. Ревин двигался быстро, чрезвычайно быстро, рисуя шашками замысловатые фигуры, доставал врага из немыслимых положений. Рубил, колол, вспарывал животы без жалости, без пощады, давая выход кипевшей ярости. Ревин оплачивал жизни своих солдат смертью чужих, словно искупая смутную вину. Остановился он тогда, когда убивать стало некого. Упившиеся чужой кровью лезвия роняли тяжелые, еще не успевшие остыть капли. Ревин стоял посреди лежащих вповалку трупов. Из всей сотни остался он один…

Издали красный камень напоминал огромный зуб. Если бы полтора десятка человек стали бы друг другу на плечи, то последний, возможно, дотянулся бы до его верхушки. Время от времени, поднявшись из немыслимых глубин, из-под основания с шипением выстреливали горячие струи пара и кипятка, омывая похожую на стекло поверхность. К камню вела вырубленная в застывшей лаве ложбинка, вдоль нее на коленях стояли девять пленников, связанных по рукам и ногам. Пленники готовились умереть. По преданию когда-то давно здесь стояла гора, на вершине которой построил дворец царь Немрут. По матери Немрут происходил из рода Александра Македонского, а отцом его был персидский царь Дарий. Немрут приказал украсить дворец статуями богов и восточных, и греческих, в надежде получить небывалую силу, соединив ветви великих культур. Возомнив, что равных на земле ему нет, Немрут решил бросить вызов небу. Забравшись на крышу своего дворца, он выстрелил в небеса из лука. В ответ на дерзость боги обрушили гору вместе с дворцом в преисподнюю, превратив ее в огнедышащий вулкан, наводящий ужас на жителей окрестных селений. Когда тучи пепла рассеялись, а поднятая из рек преисподней лава застыла, сюда пришли жрецы и, в надежде задобрить богов, стали приносить жертвы. Кровь собиралась под одним из камней, ставшим за годы красным и принявшимся расти, будто дерево. Считалось, что полководец, оросивший его кровью врагов, становился непобедимым. За это растущий из ада зуб прозвали Камнем Войны. Фархад-эфенди к мистикам себя не относил. Напротив, считал, своего высокого положения достиг исключительно благодаря холодному прагматизму. Однако сейчас он, человек с европейским образованием, ученый, известный в определенных кругах под именем "Золотого вельможи", персона, с чьим мнением считался сам османский император, собирался начать ритуал жертвоприношения. Фархад-эфенди сделал знак своим людям и с пленников принялись срывать одежду, щедро сдабривая зуботычинами тех, кто сопротивлялся.