Евгений Акуленко - Ротмистр

— Ходу! Ходу! — понукал кучера Мурмылев. Капитан поминутно привставал на козлах и размахивал револьвером.

— Вы ба того, ваше благородие, — не выдержал Семидверный, — поаккуратнее! Пальнете еще, не приведи господь… На взмыленных лошадях примчались дозорные. Один зажимал рукой кровоточащий бок, другой баюкал простреленную руку.

— Стой! Нельзя туда!..

Раненые поведали, что застава перебита, а проход завалило камнями – взрывали, видать, порохом. На кордоне теперь засели турки, сколько их – неизвестно, а только на подступах простреливается каждая сажень и укрыться негде, "чисто бульвар". Ревин велел остановиться. Встали и идущие позади башибузуки. Уже не отряд – целая орда в полторы сотни сабель перегородила долину от края до края. Ревин рассматривал противника в бинокль. Многие всадники вместо более привычных местному населению фесок носили черные бараньи шапки, за что получили прозвище "карапапахи". Азербайджанцы, осетины, чечены мусульманской веры изъявили желание принять подданство турецкого султана из-за военных репрессий на Кавказе. Их не держали. Но, даже покинув "оскверненную гяурами землю", они продолжали тревожить набегами приграничные районы, разоряли поселения молокан и духоборов. Наивно полагать, что причиной тому служила священная война. Просто занимались они тем, чем привыкли: резали, грабили, жгли. Другого не умели.

— Вот так попали мы! — протянул кто-то. — Меж молотом и наковальней…

Ревин медлил, приказов никаких не отдавал, и внешне его состояние походило бы на замешательсто, если бы он не излучал собой полнейшее спокойствие.

— Я так понимаю, ротмистр, у нас два пути, — тревожно проговорил Мурмылев, — либо вперед, либо назад… И я все же склоняюсь к тому, чтобы вперед, через кордон… Попытать счастья… Ну, не молчите же вы!..

— Глядите-ка, хлопцы! Парламентеры!.. От воющей, сыплющей проклятиями оравы отделились трое всадников и неторопливо порысили навстречу казакам. Передний размахивал белой тряпицей.

— Не стрелять! — предупредил Ревин. Когда делегация приблизилась, удивленным взорам предстал не кто-нибудь, а генерал Алмазов собственной персоной, малость помятый, но держащийся с подчеркнутым достоинством, будто не в плену он, а на параде. Алмазов обдал Ревина ядовитым прищуром и гаркнул:

— Здорово, казачки!

Держа руки на карабинах, те нестройно ответили на приветствие, настороженно косясь на двоих рослых, хищно зыркающих по сторонам, бородачей за спиной генерала.

— Как служба?

Обстановка имела мало общего со строевым смотром, поэтому вопрос повис в воздухе. Но по-другому разговаривать с солдатами Алмазов не умел.

— Ничего себе служба, — за всех ответил Семидверный. — Идеть…

— Гм… Ну, вот что, ребятки… Сдавайте-ка оружие!.. Не то поляжете здесь все до одного…

— Эвона, — протянул Дураков, — отвоевались…

— Цыть! — Семидверный показал горнисту кулак. — Ишь, удумали!..

— Я повторяю, урядник! — Алмазов возвысил голос. — Сдать оружие, спешиться! Это приказ!

— У нас есть командир… Пущай он приказывает!..

— Ревин, — генерал выплюнул последнее слово, — за глупость и ротозейство мною от командования отстранен и будет отдан под суд!

— Уж не под суд ли турецкого султана? — усмехнулся Ревин.

— Вы забываетесь, ротмистр!..

— Нет, — Ревин покачал головой. — Ни на одну секунду. Приказ о сдаче боеспособного подразделения исполнен не будет!

— Перед вами – генерал! — Алмазов выпятил челюсть.

— Передо мной изменник и трус! И по законам военного времени я могу вас пристрелить на месте.

— Что?.. — Алмазов поперхнулся воздухом и, поймав на себе хмурые взгляды казаков, побледнел. — Я здесь, чтобы спасти ваши жизни! Как вы не понимаете? Там – полтораста головорезов, — забормотал он. — Это бессмысленно!..

— Довольно! — прервал генерала Ревин. — Возвращайтесь, — обратился он к двоим башибузукам произнес по-турецки, — и передайте мои условия. Вы выдвигаетесь навстречу пешим строем, без оружия, держа руки на виду. В этом случае вам сохранят жизнь. Те некоторое время удивленно таращились на Ревина, переглянулись и зашлись в приступе недоброго хохота. Бородатые, в шрамах от рубок, но не старые, они чувствовали свою силу и вели себя уверенно.

— Мы понимаем твой поганый язык, гяур! — один из парламентеров оскалил крупные белые зубы. — Через час, ты будешь на нем молить о смерти!

— Ты тоже понимаешь по-русски? — поинтересовался Ревин у второго.