Евгений Акуленко - Ротмистр

— Видно прав дед… Ох, сгубишь ты меня, чую…

Долго ехали. Постоялым дворам и трактирам Савка и счет потерял. А только выезжали из Антоновки еще на полозьях, а в Нижний прикатили уже на ободах – весна выдалась в этот год поспешная и ярая. Правда, "прикатили" – только слово одно. Дороги раскисли в такой ад непролазный, где ни пешему, ни конному пути нет. Доползли кое-как, на русском слове да на Божьем гневе.

Остановиться Евдокия пожелала в гостинице. Велела вознице что-нибудь сыскать поприличней, но чтобы без лишних трат.

— Сейчас-то, поди, все дешево будет, — подмигнул тот, — то ли дело перед ялмаркой… Такие цены ломят, что без портов не вдруг остаться!

Пока петляли по улицам, все вертел Савка головой, дивился, до чего громадный город. Дома стоят сплошной стеной, друг на дружку налазят, и все больше со вторым поверхом, где так прилепленным, а где на подпорах. А как выехали на реку Оку, так у Савки и вовсе дыхание сбилось. Раскинулся впереди белокаменный город во всей своей красе, словно сказочный Буян из моря вырос. Дворцы огромные, один другого краше, и все ровными рядами. Церквы куполами золотыми сверкают, башни да колокольни шпилями облака рвут, а посреди таких исполинских размеров выстроен домина, что день внутри плутать будешь и наружу не выберешься. Тут еще прояснилось небо, мазнуло провеснелой лазурью по виднокраю и солнце выблеснуло. Загорелись божьей искрой кресты, стекла да крыши медные бликами заиграли. Не выдержал Савка, выронил слезу.

— Стой, — кричит вознице, — дай наглядеться!.. Эх-ма!.. В хоромах в тех, видать, цари да короли живут…

— Да не, — махнул рукой возница, усмехнувшись в бороду. — Это она, наша ялмарка и есть…

Напрасно Савка надеялся отдохнуть по приезде. Прямо с дорожной кареты пересела Евдокия на извозчика и давай по городу колесить. Да не просто так каталась, а все выспрашивала, разузнавала и в книжицу свою черкала. Кто, дескать, здесь проживает, нету ли окрест домов на продажу и куда в половодье доходит вода. С коляски соскочит, пожалует копеечку хоть кучеру какому, хоть старушке богомольной, те и рады языком почесать, язык, он ведь до Киева доведет. Еще и Савке велела, праздно не сиди, мол, географию запоминай и где какое строение на ус наматывай. Под вечер велела завернуть в галантерейную лавку. Савка страсти к нарядам за хозяйкой не замечал, а тут решил: прорвало барышню, не иначе. Как скрылась за портьерами, будто вводу канула, только прислужницы с портнихами из двери в дверь снуют, как тараканы. Толокся Савка несколько часов кряду, мозоли насидел себе на всех местах, да и задремал уж, хозяйку ждавши. А когда явилась Евдокия, ножкой в сафьяновом сапожке притопнула, вся дрема с Савки слетела мигом. Сидит он, варежку разинув, и глазам своим поверить не может: будто подменили Евдокию, не купчиха теперь это вовсе, а самая настоящая принцесса. Платье на ней скроенное по последней моде, голубое, белой тесьмой отороченное. Шея и плечи открытые, не хрупкие, как у дамочек доморощенных ничего в своей жизни тяжелее иголки с ниткой не державших, а налитые силой какой-то женственной и нежностью. И взгляд помимо воли скользит по трогательным ямочкам и проваливается в преглубокое, должно сказать, декольте. А куда, спрашивается, делась былая тяжелая поступь? Раньше каблук вбивала по-хозяйски – пыль столбом, а теперь плывет, как лебедушка. Губки алые, щечки розовые, глазки горят – не девка, загляденье! Евдокия-то видит Савкино смятенье и глумится еще, масла в огонь подливает:

— Ну, — говорит, — замуж меня возьмешь?

Савка стоит, не в силах слова вымолвить, рот открывает беззвучно, по-рыбьи и весь пунцовым сделался. Потешилась Евдокия, повеселилась, а после уголок рта излюбленно скривила и велит портным, что вдоль стенки выстроились, как на смотре:

— А теперь приоденьте-ка этого молодца, чтобы на людях с ним не засмеяли!

Тут за Савку взялись. Иголки под ребра тычут, ленточками мерки снимают, тут расшить, здесь ушить, там подогнуть. Пот с Савки градом, душно ему, тошно, не привыкший он к таким каверзам, а портные все не унимаются, и так не ладно им и эдак, на совесть подгоняют одежку, отрабатывают щедрый посул в ассигнациях. Насилу Савка вытерпел экзекуцию, зато в лавку входил конюх-конюхом, а наружу шагнул решпектабельным господином. После отправились в цирульню по соседству. Пока над Евдокией колдовали с полдесятка прислужниц, Савку постригли, расчесали, с мыльной пеной побрили и напшикали одеколоном.