Евгений Акуленко - Ротмистр

Ревин подозвал Семидверного и приказал довести до сведения каждого, что доскакать до редутов предстоит как можно более скрытней и тише. Урядник кивнул и перевел казакам с русского на общепонятный:

— Ежели хто из вас, сукины дети, вякнет хоть "ура", хоть там просвистит что-нибудь, вот этой самой рукой покалечу к разэтакой матери!..

До слуха долетел разорванный ветром сигнал горна. И, повинуясь ему, колыхнулись пехотные колонны, покатились серыми волнами. Стрелковые цепи окутались облачками выстрелов: солдаты стреляли, припадая на колено, перезаряжали и бежали дальше. Передние спотыкались, напоровшись на турецкий свинец, падали и набегавшее сзади море вбирало их в себя будто капли. Ревин не произнес ни слова, просто бросил лошадь в галоп, и следом, словно влекомая невидимыми нитями, сорвалась вся сотня. Кони нещадно рвали расстояние, изогнув навстречу ветру шеи, перепахивали копытами каменистую землю. Кобыла Ревина уступала в беге остальным лошадям и скоро его обошли с боков наиболее ретивые. За что и поплатились. Широкую полосу перед редутами, предохраняя себя от набегов конницы, турки утыкали острым железом. Тут были и обломки сабель, и старые косы, и трезубцы, изъеденные ржой, и бог знает что еще. Несколько передних лошадей полетели кубарем. Тотчас сверху, с укреплений раздалась редкие выстрелы, пролетело над головами пушечное ядро.

— Спешиться!

Коневоды уводили коней. Перепрыгивая через железные зубья, казаки бежали к редутам. Бежали вразвалочку, косолапо, ни дать, ни взять – кавалеристы. Наверху перекрикивались турки, слова уносило ветром, но даже не разумеющим по-турецки ясно было, что в голосах их сквозило отчаяние. Рядом с Ревиным цвиркнула пуля, упал, охнув от боли казак, схватился за перебитую ногу. Прошипел сквозь вымученную улыбку:

— Твою принял, ваше благородие… В тебя целили…

Выстрелы казаков не остановили, а, наоборот, заставили рассвирепеть. Вспомнились пораненные товарищи, покалеченные лошади. Сотня ворвалась на каменистые уступы форта, кроша шашками редких защитников, не успевших убежать, и свалилась на голову гарнизону, отстреливавшемуся от наседающей пехоты. Окопы захлестнула сумятица, смолкла батарея, заградительный огонь стал реже, а после, когда на укрепления прорвались ощетиненные штыками пехотные цепи, и вовсе смолк. Ревин стоял в стороне, довольствовался ролью наблюдателя, благо, казаки знали, что делать и без него.

Теперь можно было подивиться той легкости, с какой форт пал. Так стоит многие месяцы неприступная снежная круча, а вот, от тяжести крохотной снежинки уже несется неудержимо вниз.

Ревина окликнули. Перед ним стоял собственной персоной капитан Одоев, такой же самоуверенный, что и раньше, только в пропыленном мундире.

— Вот где свиделись!..

Несмотря на возбужденный тон, Ревин в голосе Одоева уловил нотки досады и даже готов был побиться об заклад, что уж очень хотел капитан стать первым русским офицером, ступившим на территорию форта.

— Где уж нам, пехоте, за вами угнаться…

— Бросьте, Одоев! — отмахнулся Ревин. — Тоже, знаете… Придумали везде устраивать соревнования! Хватит на вас орденов!

— Ошибаетесь! Вот тут вы ошибаетесь, Ревин! Наши с вами ордена достанутся штабным прихвостням. Одно утешает, что не все! — Одоев подмигнул и вполне дружелюбно рассмеялся. — А знаете, я чертовски рад вас видеть! И казачки ваши нам здорово пособили.

Ревин отвесил деланный поклон.

— И слыхал я, что стрелять вы не только по шестеркам горазды, — Одоев многозначительно похлопал по своей огромной кобуре, едва ли не достававшей до колена. — Впрочем, никогда не поверю, что такой человек, как вы явились на войну за наградами. Нет, в известной степени, этого желают все. Званий, почестей, славы… Но у вас за спиной что-то еще. Да-с! И это не высокие фразы о долге, отечестве и вере. Скорее, вы такой же рабочий войны, как и я… Вот только не хватает вам определенно, вы только не обижайтесь… Вам не хватает ярости!..

— Ярости?

— Да. Священной ярости берсерка. Вы взгляните на себя, вы хладнокровны, как рыба.

— Что же в этом плохого?

— Помилуйте! В состоянии, когда вскипает и прорывается наружу первобытное, звериное естество человек становится стократ сильней, быстрей, перестает чувствовать боль, не ведает страха.

— Следует ли из ваших слов, — Ревин приподнял одну бровь, — что чем яростнее воин сражается на поле брани, чем больший страх живет в его душе?