Евгений Акуленко - Ротмистр

"Действительно, — подумал Ливнев, — кто так хорошо сыграет вампира? Только настоящий вампир!"

— Тетенька, пусти-и!.. Тетенька! — тощий чумазый оборванец еле поспевал за средних лет дамочкой, цепко удерживающей его за руку. Избитая обувка гребла пыль, волочилась по земле оборванная помочь. Мальчишка канючил, размазывая сопли по сморщенному личику, не выпуская, однако, из кулачка своего "коника" – кривой палки с пришпиленной лошадиной головой, неумело вырезанной из дерева.

— А ну, не реви, не реви! — приговаривала дамочка, сердито поджимая тонкие бескровные губы. — А не то не дам тебе сахарного петуха! Упоминание о сахарном петухе ненадолго успокаивало мальчишку, но вскоре он принимался хныкать вновь. Дамочка была на вид некрасива: сама худая, костлявая, лицо желтое и глаза начернены так густо, что казалось, будто не глаза это вовсе, а пустые глазницы. Пальто ее, изрядно побитое молью, пахло мышами, а из-под невообразимой бесформенной шляпки с торчащими во все стороны перьями выбивались спутанные пряди.

Редкие прохожие не обращали на странную пару ровным счетом никакого внимания – ни дать, ни взять, мамаша тащит непослушного ребенка. Две уличные торговки покосились на дамочку, на время прервав свою трескотню, и снова принялись судачить о своем.

— Слыхала? — одна пихнула в бок товарку. — Говорят, будто люди у нас стали пропадать…

— Да чего ж не слыхать-то? Слыхала… Сказывают, — другая понизила голос, — будто ходит по нашему городу черт в человечьем обличие. На кого укажет левым мизинцем, тот и провалится под землю строить мост под рекой. А мизинец у него не простой, а в два раза длиннее обычного…

— Это как же, мост под рекой?

— Как-как… Знамо как… Такой же, как обычно, токмо с подземной стороны, чтобы черти и иная нечисть по нему свободно шастать могли…

Под вывеской "Питейное заведение Кутейщиков и Ко (меблированные нумера и обеды)" дамочка остановилась. Оглянулась на двух пьяных в стельку извозчиков, горланящих песни, на кучера, что дремал на дрожках, дожидаясь, видно, загулявшего барина, и потащила мальчишку на дурнопахнущее крыльцо. В душной трактирной сутолоке к ним вышел сам колченогий хозяин, отвел в дальний угол и принялся о чем-то сердито шептаться с дамочкой. Мальчонка целиком их разговора не слышал, а только разбирал отдельные фразы. Трактирщик несколько раз назвал дамочку "дурой" за то, что она "привела с парадного". А дамочка огрызалась и требовала что-то "прямо сейчас", потому что ее "ломает". Поколебавшись, трактирщик достал из внутреннего кармана маленькую коробочку из которой дамочка, отвернувшись, нюхала сначала одной ноздрей, потом другой. Было душно, кто-то громко требовал "полштофа" и мальчик снова стал хныкать.

— Тебя как звать, малец, а? — трактирщик склонился и неловко потрепал мальчонку за волосы.

— Микитка…

— Вот молодец! А где твоя мамка?

— Нету мамки…

— И тятьки нету?

Микитка покачал головой.

— Эх, сиротка, — трактирщик и дамочка согласно переглянулись. — А чего ж ты хочешь?

— Сахарного петуха…

— Ах, ты ж, горе!

Сильно прихрамывая, трактирщик повел мальчонку к стойке, ни на секунду не выпуская из пальцев худенькое плечо, вручил леденец на палочке:

— Держи!.. Вкусно? Вот и ладно!.. Иди-ка, я тебе еще кваску налью.

Трактирщик привел Микитку на кухню, усадил на мешок с мукой. В жару, среди кастрюль и котлов металась взопревшая стряпуха.

— На-ко, испей!.. Мальчишка принял глиняную кружку, понюхал, но пить не стал.

— Пей! Холодный квасок, эх!..

— Не буду, — Микитка покачал головой.

— Чего ж?

— Он дурманом пахнет…

Трактирщик отпрянул от неожиданности, взглянул на мальчонку с удивлением и пробурчал себе под нос еле слышно:

— Ну, как знаешь… Тебе же хуже…

— На что я вам, дядь? Отпустите меня! — Микитка посмотрел трактирщику прямо в глаза. Тот не выдержал и отвел взгляд.

— Ну, что ты, дурачок? Куда же ты пойдешь, на ночь глядя? Пойдем-ка, я тебя в комнату отведу. Перинка у меня мягонькая, поспишь, а утром, коли хочешь, и иди на все четыре стороны…

Трактирщик говорил ласково, но мальчонку вел почему-то в подвал. И ладони у него вдруг стали холодными и липкими. Запахло сыростью и прелью, повеяло холодом. Под каменным сводом покачивался керосиновый фонарь, освещая бочки, кадушки и прочую утварь, сваленную в кучи. Трактирщик остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом и запертой на большой засов.

— Я не пойду! — заверещал Микитка и попытался удрать.