Евгений Акуленко - Ротмистр

— Вампир?! — Тирашев отшатнулся.

— Чесночные котлеты, — парировал Йохан, брезгливо подернув щекой.

— Он боится чеснока! — министр вцепился Ливневу в рукав.

— Не боюсь, — прошептали тонкие губы. — Противно…

— Йохан, прошу, повежливее.

— А что ты мне сделаешь, Ливнев? — Йохан вскочил, приблизился одним кошачьим прыжком и склонил голову на бок. — Убьешь? Сделай милость!.. Что может быть хуже такой жизни? Я гнию здесь заживо, я подыхаю! За что?! — Йохан вцепился в прутья так, что те скрипнули. — Меня таким сотворил Бог! Бог!! Бог!!!

Ливнев остался спокоен. Йохан сложил руки на груди и демонстративно отвернулся.

— Я голоден, — произнес он.

— Я знаю, — Ливнев кивнул и крикнул он в приоткрытую дверь: — Вортош!

— Харчи вурдалаку! — прозвучала команда где-то в глубине коридора. Появилось трое молодых людей, вооруженных револьверами, выжидающе остановились.

— Йохан, порядок тебе знаком, — проговорил Ливнев. Вампир послушно просунул в отверстия решетки запястья, на которых тотчас сомкнулись толстые стальные обручи. Наружная дверь камеры закрылась, в лицо Йохану уставились два револьвера и только после этого за решетку, отперев несколько замков, шагнул человек с подносом в руках. Поставил на стол графин, на треть наполненный густой темно-красной жидкостью, тонкостенный бокал, положил рядом белоснежную салфетку и удалился.

— Человеческая, — шевельнув тонкими ноздрями, прошептал Йохан.

— Кровь донора, — пояснил Ливнев потерявшему дар речи Тирашеву. — Если туго с человеческой, потчуем свиной или говяжьей.

— Отпусти меня, Ливнев, — прошелестел Йохан. — Отпусти. Клянусь, ты никогда меня не увидишь!

— Я сожалею, Йохан, — Ливнев опустил глаза и вышел.

Следом выкатился Тирашев, промакивая взопревшую лысину платочком.

— Чудны дела твои, Господи, — пробормотал он. — Такой симпатичный юноша… Жаль же его, право, жаль!.. Неужели он и в правду?.. Вампир?..

— Ну, а как прикажете называть человека, предпочитающего обычной пище кровь? Его желудок отвергает привычную нам еду. Йохан не переносит солнечного света и серебра. При всем прочем, ловок, силен, образован, изыскан. Окончил медицинский факультет Сорбонны, знает пять языков. Многое отдал бы, чтобы люди были такими… Верите? — помолчав, продолжил Ливнев. — Я отпустил бы бедолагу на все четыре стороны. Какое мне, в сущности, дело до его аномалий? Я не стремлюсь насадить в мир справедливость. Нет! Справедливость у каждого своя… В надежде найти крупицы истины мы перерываем горы пустой породы, горы!.. Недавно, вот, случился курьез… Кладбище в одном уездном городишке пользовалось дурной славой. Такой дурной, что просто дурнее некуда. Дескать, и вопли оттуда душу леденящие, и покойники по ночам бродят… Такого наслушались – кровь в жилах стынет. Приезжаем, и правда, место зловещее, не то, что затемно, днем не по себе. Первую ночь, как будто все тихо было, а на вторую – полезли голубчики из склепов, мычат, воют…

— Ох! — Тирашев схватился за сердце. — Неужто правда?.. И что же дальше?

— Правда! — заверил Ливнев. — Истинная правда!.. Дальше?.. А что дальше? У меня ребята простые, мертвяки, так мертвяки. Повязали их всех за милую душеньку вмиг… Помяли немного… Оказались разбойнички. Пьяные в стельку, лыка не вязали. Добро свое прятали на кладбище… — Ливнев вздохнул.

— И иногда мне кажется, что все впустую, что мы ловим ситом воздух, небылицы, пьяные бредни, бабушкины россказни. Тогда я спускаюсь в подвал и смотрю на то, чего нет. И играю с Йоханом в шахматы. Я не выиграл у него ни разу. Несколько ничьих были, скорее, данью моему упорству… Однако, довольно подземелий!

Ливнев повел министра на второй этаж, где подобно гостиничным номерам располагались жилые комнаты.

— Сейчас представлю вам еще одного нашего гостя. Модест Порфирьевич Козявкин, прошу знакомиться!

С измятой постели вскочил пожилой человек, полный, с плешью через всю голову, в изжеванном костюме поверх несвежей сорочки. Осмотрелся невидящими, дикими со сна глазами и сел обратно. Здесь никакой решетки не было, но Тирашев, на всякий случай, остался стоять поближе ко входной двери.

— Александр Егорович, — представил министра Ливнев, намеренно опустив его фамилию и звание. — Наш отец и благодетель.

Модест Порфирьевич промычал что-то невразумительное и болезненно сморщился, всем своим видом давая понять, что не в состоянии изобразить надлежащее случаю подобострастие.

— Голубчик, как вы себя чувствуете? Вы отдохнули?