Евгений Акуленко - Ротмистр

Ревин подобрал с пола какую-то тряпицу, растянул на свет. Пламя высветило пять дыр, весьма напоминающих собой пулевые отверстия.

— Гм, — покашлял Ревин. — Хорошо легли… Кучно…

Тряся колокольцами, прикатили пожарные бочки. Подгадали как раз к моменту, когда над большим залом провалилась крыша. Расчеты поглядели на ревущую стену пламени и тушить не стали. Смысл? Когда даже близко не подойти. С любопытством сгрудились вокруг мертвых, лежащих вдоль забора.

— Разойдись! Разойдись! — занервничал пехотный офицер. — Нечего тут!..

Из солдат погибло двое. Немногих ранили. Их перевязывали здесь же, при свете огня. Господ из усадьбы насчитали числом до семи. Которых застрелили, один сам пустил пулю в лоб. Выжил только генерал Видимо. Хотя, правильнее было сказать: не умер. Застрял на полпути. Йохан склонился над полицмейстером, пощупал пульс:

— Два сквозных в грудь. Пробито легкое. До госпиталя не довезем. Видимо дышал натужно, то и дело открывал рот, выталкивая кровавую пену. Время его на этом свете истекало. Рядом опустился на корточки Ревин. Заглянул умирающему в глаза:

— Феликс Юлианович… Вам скоро стоять перед Всевышним… Ответьте, облегчите душу, кто был там, в доме?..

Видимо напрягся, задышал часто-часто и прошептал одними губами, не иначе, считая, что выдает страшную тайну:

— Люцифер…

И уронил голову набок. Взгляд его померк. Ревин только и махнул рукой с досады.

— Это все объясняет…

Действительно, пойманный за руку карманник, ответит, что его надоумил нечистый. Или черт попутал. За падежом скота или засухой, опять же, стоит дьявол. А соседка, чьи куры роют огород, — ведьма, продавшая душу сатане.

— А что вы сами думаете по этому поводу, Ревин? — Йохан выглядел каким-то потерянным. Было заметно, что случившееся изрядно выбило юношу из колеи.

— Я материалист, Йохан. И в мистику ударяться не склонен. Во всяком случае, пока не подержу черта за рога… Полагаю, таинственный незнакомец, воспользовавшись суматохой, скинул свою рясу да и выскользнул темными углами. Я не удивлюсь даже, если он сейчас среди покойников… Уже в ином, более заурядном обличии…

— Но пять выстрелов в упор!..

— Пули могла принять на себя защитная рубашка из стальных пластин и войлока. Мы с вами видели такие. К тому же, вы стреляли из револьвера. Будь у вас в руках винтовка, — Ревин пожал плечами, — благополучие таинственного господина могло бы дать трещину…

Йохан потряс головой, доводы казались ему малоубедительными. Но, все же, определенный резон в них присутствовал.

— Говоря откровенно, — продолжил Ревин, — меня сейчас больше волнует иное обстоятельство. Как поделикатнее донести до начальства весть о потере семерых при исполнении жандармов во главе с главой полицейского департамента. Не могу же я, в конце концов, сказать губернатору, что генерал Видимо на поверку оказался приспешником дьявола… Полагаю, следует изобрести легенду о перестрелке с ячейкой опасных заговорщиков… И героической гибели…

— В духе времени, — скептически поджал губы Йохан. — А заговорщики предпочли виселице смерть в огне, предусмотрительно не оставив останков…

Усадьба горела до утра. К полудню солдаты отправились ворошить штыками остывшие уголья. Но не нашли ни следов обгоревшего тела, ни пулевого жилета, ни вообще чего-нибудь достойного внимания. След ветлянской чумы обрывался пожарищем заброшенного дома на окраине Царицына. Теперь оставалось только гадать, что стояло за попыткой посеять заразу в губернии. Происки ли иноземных врагов? Намерение ли подорвать доверие к властям? Или просто чья-то умственная патология? Тайну эту хранили почерневшие печные остовы. С пехотного офицера взяли подписку о неразглашении деталей операции. Под угрозой трибунала приказали забыть о событиях минувшей ночи солдатам. Правду о случившемся узнают не все.

Айва сидела в карете, укутавшись с ног до головы в шубу. Судя по покрасневшим глазам, поспать девушке не удалось. Подле на сиденье лежала фляжка с коньяком. Ревин потряс – пустая…

— Я бы предала тебя, — призналась Айва, озвучив терзавшую ее мысль. — Мать бы предала, отца, всех!.. И знай, предам, когда он вернется… Бойся меня!.. Сторонись!.. — девушка закусила губу, блеснула слезой.

— А он вернется?

— Можешь быть уверен…

…Гребные колеса взбивали зеленую волжскую воду, сверкали на солнце мокрые лопасти. Пароход взбирался вверх по течению, чадил нещадно черным угольем из трубы и щедро освистывал редкие баржи и рыбачьи ялики. На верхней палубе под навесом, у сервированного закусками столика раскинулся в удобном кресле господин в просторном светлом костюме. Трепал лениво виноградную гроздь да любовался проплывающими мимо берегами. Мало кто признал бы в этом вальяжном господине давешнего Савку. Хоть и говорят, что к хорошему привыкаешь быстро, а Савка все не мог. Вот, зажмурится – вроде тот же он, прежний. Вода качает, ветер с лугов молодой травой веет, где-то буренка гукнула, кажется на озере Савка у себя на родине, в Антоновке. В руках уда с поплавком из гусиного пера, а под ногами полведра карасей. И запах березовых дров низом стелется – кто-то баню топит. Сладкий от березы дух, приятный, не спутаешь… А откроет глаза – нет. Сидит вместо него какой-то мосье во французском фасоне, смотрит вокруг Савкиными глазами, думает Савкины мысли и трескает Савкиным ртом иноземного привоза деликатесы. А за углом лакей притаился. Вон, птичья душа, выглядывает одним глазом – не нужно ли чего? Не потянется ли рука за графином? Не изволит ли господин изъявить беспокойство по какому поводу? Это Савка еще гарсона отвадил. Мол, когда надо чего, сам попросит. А то встанет над душой, холуйская сила, и в рот вылупится – кусок не лезет. Нет, Савка против истины не кривил, и судьбе благодарственную возносил ежедневно. Такой шанс, как ему, выпадает один на мильен. Поди ж ты!.. Из грязи в князи… Эх! Свезло, да и только!.. И как Савка ни пытался отыскать за что, как ни крутил, а все выходило, что его заслуги в том не было. Приглянулся Савка богачке, вот и вся его заслуга. И хоть по сердцу ему Евдокия пришлась, нет-нет, да и заточит изнутри червячок: прихлебатель он, Савка, альфонс. Как сарафан при бабе, куда понесут, туда и пузырем. С ним-то Евдокия мягкая, конечно, не бранит, не сварится, коли что-то не так идет. Губы покривит чуток и чертиков своих озорных из глаз напустит. А только чувствуется внутри нее сила, против которой не попрешь. Как Волга-река, течет – не видно, а попробуй-ка – останови!.. На поставках в действующую армию поднялась Евдокия сказочно. В миллионщицы выбилась, в высшие сферы. В Нижнем паровая мукомольня у нее, суконная фактория да собственная флотилия парусников да пароходов. И не сидится же никак на месте фабрикантше, будто желает она все деньги на свете заработать. Скоро, говорит, спрос на ворсовое сукно упадет, потому как, войне с турком конец. Нужно новые производства осваивать, камвольные да хлопчатобумажные. И с тем перебираться куда-нибудь в Московскую губернию, поближе к железным дорогам да к Европе. До Москвы, правда, Евдокия не доехала, выбор ее пал на Тверь, город провинциальный и, положа руку на сердце, захолустный, но уж больно выгодно расположенный, стоящий меж двух столиц, да еще и на судоходной Волге, по которой можно баржи гонять хоть до самой Персии. Год назад скупила Евдокия у местных предпринимателей земельные паи и затеяла на окраине Твери постройку текстильных мануфактур, да с таким размахом, что даже видавшие виды промышленники округляли очи, да трясли проборами, прикинув масштабность затеи. Решила Евдокия охватить все стадии тканевого производства, закладывая бумагопрядильные, ткацкие, красильные и отделочные фактории, чтобы ни от кого из поставщиков не зависеть. И ни с кем прибылью не делиться. Фабрикантша строила даже собственный торфяной завод при двух тысячах десятин земли для снабжения мануфактур топливом. Путешествию по железной дороге предпочла Евдокия речной круиз на личном пароходе. Хоть и дольше по времени, но ощутимо приятственнее и комфортней. Сама, однако ж, просиживала в каюте над бумагами, усердно сводя прибыля с убытками. Казалось, что Евдокия с равным энтузиазмом отнеслась бы и к вояжу в запертом товарном вагоне.