Хидыр Дерьяев - Судьба (книга вторая)

— Замолчи! — грозно крикнул Бекмурад-бай.

Однако Худайберды-ага не испугался:

— Не замолчу! На твоей стороне — сила, на моей — правда! Не замолчу!

— Не кричите, ибо гнев — богопротивен, — сказал ишан Сеидахмед. Вы неприлично говорили, Худайберды. Аллах прощает много грехов, но не прощает лжи. Как говорится в писании: «Не облекайте истину ложью, чтобы скрыть истину». На вашего сына выпал жребий. Почему обвиняете Бекмурад-бая? Вы уподобляетесь тем людям, о которых пророк наш сказал: «Покажет им аллах деяния их на погибель им, и не выйдут они из огня». Благочестие не в том, чтобы входить в дом с задней стороны, а в правдивости и терпении, ибо, как сказано, «поистине аллах — с терпеливыми».

Худайберды-ага не всё понял из сказанного ишаном, но ему было ясно, что ишан не одобряет его слов о Бекмурад-бае. Да и сам он понял, что погорячился. После разговоров с Сергеем и другими дайханами он был уверен, что при жеребьёвке бай сжульничал, однако прямых доказательств не было. А если так, то не следовало и говорить об этом. За дело рассердился на него ишан-ага, и спорить не приходилось. С ишаном-ага вообще нельзя спорить, не одобряют этого ни аллах, ни люди.

Среди наступившего молчания слышалось только злое сопение Бекмурад-бая и благочестивые вздохи гостей. Вели-бай, вытянув губы, сказал:

— Я думаю, всё ясно. Уважаемый Бекмурад-бай лишился самой лучшей коровы…

— У пропавшего ножа ручка всегда золотая, — пробормотал Худайберды-ага. Его никто не расслышал.

Вели-бай продолжал:

— Корова пропала в одном доме, а в другом доме неизвестно откуда появился достаток. Всем понятно, что барана и муку с чаем Худайберды не на дороге нашёл. Где взял, не говорит. Мы сомневаемся в искренности его слов. На такой случай туркменский обычай предусмотрел клятву. Надо положить на землю коран, и пусть Худайберды со своей седой бородой перешагнёт через священную книгу, если он не виноват.

— Пусть шагнёт! — буркнул Бекмурад-бaй. — Пусть покажет всем, что он попрал и веру, и хлеб, и соль, и всё остальное!

Рукавом халата Худайберды-ага отёр пот со лба. Он чувствовал себя, точно тот грешник в аду, поджариваемый чертями, о котором не раз слышал от муллы. И черти сидели вокруг самые настоящие, поджаривали без зла, обстоятельно, деловито.

— Не стану приносить клятву! — решительно заявил он. — Кто опирается на кривой посох, тот сам сгибается. Я — не преступник, и не стану приносить клятву, как преступник!

— Ты отказываешься? — ехидно спросил Вели-бай.

— Один — отказываюсь! — с вызовом ответил Худайберды-ага. — Если клятва будет двухсторонней, я готов. Вот здесь сидит ишан-ага. Перед ним я скажу: пусть моё лицо повернётся на затылок, если я вру. Но если тот, кто обвиняет меня попусту, клеветник, — пусть с ним произойдёт то же самое! Пусть хлеб для него станет всадником, а он пусть бежит за ним пешком! И в погоне за хлебом пусть попадёт в такое же болото клеветы, в какое столкнул меня. Вот на таких условиях давайте и коран, и хлеб, и соль — я наступлю на них, и перешагну их!

— Что скажет святой ишан-ага? — угрюмо спросил Бекмурад-бай.

Ишан Сепдахмед пошевелил в молитве пергаментными губами, сухие паучьи пальцы быстрее забегали по чёткам — паук торопился закончить паутину для доверчивой жертвы.

Все ждали его ответа. Наконец он сказал:

— Кто отвращает взоры, тот достоин подозрения. Поистине, аллах знает, а вы — не знаете. «Аллах распознает творящего нечестие от творящего благо», — так начертано в писании. И ещё: «Если ты следуешь за страстями после того, как пришло к тебе знание, ты из нечестивых». Человек по имени Худайберды не может принести клятву в своей невиновности. Он не слушает, благих советов и мудрых наставлений — значит он виновен.

Ишан замолчал, перебирая чётки.

— Как поступить с ним? — спросил Бекмурад-бай.

— Виновному воздай по делам и помыслам его.

— Иди! — жёстко сказал Бекмурад-бай старику. — А ты, — он обратился к парню, который ходил за Худайберды-ага, — иди с ним и забери всё, что он принёс с базара. Сколько не хватит рассчитаться за корову, мы взыщем потом!

— Забирайте! — горестно закричал Худайберды-ага. — Забирайте всё, но я не опозорю свою седую бороду клятвой преступника! Забирайте, пока я не вернулся — не могу видеть, как плачут дети, когда у них вырывают изо рта последний кусок! Пусть кровь моих детей ляжет на вашу голову! Невинная кровь не останется неотомщённой!..

Пожилой дайханин, сидящий на корточках у самой двери, встал.