Н. Северин - Перед разгромом

По странной случайности этот человек оказался воробьевским управляющим, явившимся сюда одним из первых, чтобы отдать последний долг молодой барыне как представитель своего барина, задержавшегося в Киеве.

У Андрея был очень представительный вид; в новом черном кафтане из тонкого сукна он по солидности осанки и смелости обращения и речи казался настоящим купцом. С Дмитрием Степановичем ему не удалось говорить, но Езебуш, через которого он передал причину, помешавшую его барину лично приехать засвидетельствовать свое уважение и соболезнование соседу, не мог не заметить перемены, свершившейся в во-робьевском управителе, и он в недоумении спрашивал себя: с чего это он набрался такого гонора, что никого выше себя не считает? Прет прямо на место, отведенное для господ, и со всеми говорит со смелостью свободного человека! Вольную, что ли, барин дал ему?

Высоко держа голову и отвечая покровительственными кивками на поклоны расступавшейся перед ним толпы, Андрей без труда пробрался в среду господ и очутился ближе всех к Дмитрию Степановичу, когда последний, раздосадованный криком ребенка, не оборачиваясь, передал его в первые руки, протянувшиеся, чтобы взять его. Мальчик успокоился, и печальная церемония ничем больше не нарушалась.

При громком пении гроб, поддерживаемый вдовцом и почетнейшими гостями, понесли в склеп. За ним последовали ближайшие слуги, а Андрей, передав барчука Насте, остался на паперти с народом, среди которого толпились монахи и монашенки из окрестных монастырей.

Начали завязываться разговоры. Пришедшие издалека расспрашивали ближних о подробностях печального события, и Андрей узнал, в каком именно виде приказано было домашним представлять посторонним катастрофу, внезапно обрушившуюся на малявинскую усадьбу. Молодая барыня была порченая. Никогда не оставляли ее одну, но на этот раз недосмотрели, думали — она почивает, а она поднялась чуть свет, и никто не видел, как она вышла в сад. Там с нею случился припадок, ее нашли в глубоком обмороке, и, что ни делали, чтобы привести ее в чувство, ничто не помогло. Так и скончалась она, не открывая глаз, на руках супруга, при докторе, которого для нее же раньше выписали из Варшавы.

События были так ловко перепутаны, что, казалось, сами рассказчики верили в то, что повторяли по чужому приказу. Особенно настойчиво распространялись слухи относительно обезображенного личика молодой барыни.

— Почернела вся, страшно было смотреть на нее. Барин, как увидал ее сегодня, даже руками всплеснул и приказал саваном ее с головкой укутать, чтобы народ не пугался. А какая она у нас была красавица! Белая да румяная, глаза с поволокой, волосы до пят! Улыбнется — рублем подарит.

— Ловко обставили дело! — произнес у самого уха Андрея знакомый голос.

Он обернулся и узнал своего лесного приятеля в старом крестьянине, который вместе с ним прислушивался к разговорам в толпе. На нем была темная свитка, мохнатая баранья шапка, надвинутая по самые брови, за плечами котомка и суконная толстая дубина в руке.

— Зачем ты здесь, батька? — с удивлением спросил Андрей.

— А затем, чтобы это новое кощунство не прошло даром Дмитрию Степановичу Аратову, вот, — ответил тот, которого называли монахом. — Пойдем восвояси, Иваныч — я к себе в лес, а ты — в Воробьевку, — продолжал он, повертывая в боковую аллею к выходу из парка. — Что нужно было видеть и слышать, мы с тобою видели и слышали, теперь пока нам с тобою делать здесь нечего.

Андрей последовал за ним, и вскоре они скрылись из вида. Впрочем, народу не до того было, чтобы замечать их отсутствие: из склепа выходил Дмитрий Степанович в сопровождении священника и гостей, все глаза устремились на его бледное лицо с крепко стиснутыми губами и растерянным, как у человека, удрученного печалью, взглядом.

Похороны кончились. После поминального обеда все посторонние разъехались и разошлись, а барин удалился в кабинет и приказал позвать Езебуша.

— Ну что? — отрывисто спросил он, не глядя на вошедшего, который, притворив за собою дверь, остановился на пороге.

— Все хорошо-с. Прислушивался к разговорам, ни единого гнилого слова ни от кого не услышал.

— За Андрюшкой следил?

— Как же-с! Все время он, выжига, к вашей милооти поближе подбирался. В церкви стал с господами. Вы изволили ему барчука на руки передать, когда они расплакались.

— Да, я это уже после заметил, когда он с ним на паперть вышел. Но куда он потом девался? Когда мы из склепа вышли, его уже не было в толпе.