Н. Северин - Перед разгромом

— Можно, значит, пуститься в путь? — спросил Андрей и, не дожидаясь ответа, побежал за лошадью с тележкой, которую оставил у входа в парк.

— Малаша понесла в тележку узелок с моим добром, — сказала Елена со смущенной улыбкой. — Немного его у меня. Дмитрий Степанович взял меня бесприданницей, а теперь я должна была лишиться и своих кос. Их надо было срезать, чтобы они нас не выдали.

Грабинин смотрел на нее с тревогой и с безотчетной тоской, спрашивая себя: «Как сообщить ей о том, что с нею сделали? Сумею ли я успокоить ее? Примирится ли она когда-нибудь со странным положением мнимоумершей? Не придет ли она в отчаяние и не захочет ли умереть на самом деле?»

— Нам предстоит далекое путешествие, — продолжала Елена, помолчав, и точно угадывая его мысли. — Оставаться на родине мне нельзя — нельзя встречаться с теми, кто знал меня живой и послезавтра будет провожать мой гроб в могилу.

— Так вы знаете? — вскрикнул Владимир Михайлович, озадаченный ее спокойствием.

— Знаю. Мне сказала Малаша. Я не испугалась и не удивилась. После того, что я вынесла и что ждало меня в будущем, ничто не может испугать меня. Дмитрий Степанович прав: ни винить его, ни роптать на него я не могу. Разве я не умерла как для него, так и для всех, кто знал меня его женой? Жива я только для вас, — прибавила она, краснея и стыдливо опуская глаза.

Грабинин слушал ее с восхищением. Каждым своим словом она все больше разъясняла ему его недоумение и заставляла понимать смысл всего случившегося. Как чутко угадала она сердцем то, что не мог он постичь умом! Не Аратов, а он, Грабинин, прервал связь между нею и миром; не Аратов, а он заживо похоронил ее, вырвав из дома мужа. Но она была права, утверждая, что страшиться ей нечего и что ничего нового для них не произошло. Елена Васильевна Аратова умерла для света не теперь, а с той минуты, как решилась последовать за чужим человеком, и жива только для него, ни для кого больше.

Они вступали в новую, неведомую жизнь, полную таких затруднений и опасностей, о которых нельзя было заранее составить себе никакого представления, и единственной поддержкой должна им служить любовь. Сжалится ли над ними судьба и окажется ли милосерднее людей, — должно было показать будущее, а в эту минуту, пускаясь в путь к дремучему лесу, где новая их жизнь должна была начаться знакомством с таинственным приятелем Андрея, они испытывали то, что должен испытывать человек, который, спасаясь бегством от смертельной опасности, кидается в темную пропасть, не зная, что именно ждет его на ее дне — гибель или спасение.

Недаром говорил Андрею посланец из Малявина, что у них готовятся богатые похороны.

Если Аратов задался целью как можно дальше и громче разнести весть о внезапной кончине своей жены, то достиг этого вполне. В назначенный день издалека стал стекаться народ всякого звания и состояния, приехали богатые господа оказать внимание влиятельному соседу, притащились издалека и пешком крестьяне помянуть покойницу сытным обедом, а перед тем полюбоваться обитым золотой парчой гробом, в котором молодая барыня лежала разодетая в роскошный подвенечный наряд, с головою окутанная в густые складки белого крепового савана, среди зажженных свечей, горевших так ярко и в таком множестве, что даже дневному свету нельзя было затмить из блеск.

День был пасмурный и моросил дождь. Под звучное пение певчих, привезенных из Киева, гроб понесли из барских хором к церкви, стоявшей на горе, в конце парка, за полверсты от барской усадьбы.

Здесь начали покойницу отпевать, прежде чем опустить в склеп рядом с гробницами родителей ее мужа. Многие плакали, и особенно убивалась ближайшая прислужница молодой барыни, Настя. Ревела и Анелька, идя за гробом рядом с кормилицей, несшей маленькую барышню, позади убитого горем барина, который вел за ручонку сына. Дмитрий Степанович был так бледен и имел такой удрученный вид, что не мог не возбуждать сочувствия. Сынишка же его был слишком мал, чтобы понимать несчастье, и с недоумением озирался по сторонам, как бы отыскивая в толпе кого-нибудь, кто объяснил бы ему значение происходившей вокруг него странной церемонии.

Когда наступила минута прощания с покойницей, Аратов первый приложился к потемневшей руке, лежавшей поверх савана, а затем поднял сына, чтобы и его пригнуть к этой руке, но ребенок, точно внезапно поняв в чем дело, с таким пронзительным криком откинулся назад, что отец поспешил передать его на руки одному из стоявших позади его людей.