Гэри Дженнингс - Ацтек

— Ты никогда не был мне мужем, Цаа, ты так и не допустил, чтобы я стала твоей женой. Поэтому вопрос о нарушении тобой супружеской верности или брачных обетов не стоит даже обсуждать. Но твоя верность какому-то… какому-то своему идеалу… это другое дело. Уже одно то, что ты совокуплялся с этой женщиной, которая, предав нас, служит белым людям, уже это само по себе достаточно гадко. Но дело обстоит еще хуже. Я все видела и слышала, я знаю, что на самом деле ты был не с ней…

Тут Ждущая Луна повернула голову и обратила на меня взгляд, перекинувший мостик через так долго разделявшую нас пропасть равнодушия. В первый раз со времен нашей молодости я почувствовал исходящее от нее настоящее, а не притворное чувство. Однако это оказалось такое чувство, что мне впору было пожалеть о прежнем равнодушии: Бью смотрела на меня, словно разглядывала одного из чудовищных уродов в зверинце.

— То, что ты делал, — сказала она, — я думаю, что для этого вообще нет названия. Пока ты был… пока ты был в ней… ты пробегал руками по ее обнаженному телу и то нежно шептал, то страстно выкрикивал: «Цьянья, моя дорогая! Ночипа, любимая!» — Она сглотнула. — Ты повторял эти имена снова и снова. Два имени, которые означают одно и то же: «Всегда». Мне трудно судить, с кем ты, по-твоему, имел дело — с моей ли сестрой, со своей ли дочерью, а может, с ними обеими — вместе или попеременно. Но я твердо знаю одно: обе эти женщины по имени Всегда — твои жена и дочь — давно мертвы. Цаа, ты совокуплялся с мертвыми!

Мне больно видеть, почтенные братья, что вы отворачиваетесь от меня, точно так же, как, произнеся в ту памятную ночь эти слова, отвернулась и Бью Рибе. Что ж, может быть, пытаясь откровенно рассказать о своей жизни и о мире, в котором я жил, я порой говорю о себе больше, чем знали обо мне самые близкие люди, и, возможно, даже больше, чем я сам хотел бы знать о себе. Но я не отступлю, не стану переиначивать свой рассказ и не буду просить вас вычеркнуть что-либо из вашей хроники. Пусть уж все остается как есть. Когда-нибудь все это сможет послужить в качестве исповеди перед Пожирательницей Скверны, ибо в отличие от этой доброй богини христианские отцы предпочитают более короткие признания, чем мое, а покаяния, напротив, налагают такие долгие, что остатка моей жизни может и не хватить. Христиане не слишком терпимы к человеческим слабостям, наша Тласольтеотль была терпеливой и всепрощающей.

Но о той ночи, которую я провел с Малинцин, я поведал только для того, чтобы объяснить, почему эта женщина до сих пор жива, хотя после этого я возненавидел ее пуще прежнего. Моя ненависть к ней усугубилась из-за того презрения ко мне, которое я увидел в глазах Бью и которое впоследствии испытывал к себе сам. Однако, хотя возможности для того мне предоставлялись, я никогда больше не предпринимал попыток покушения на жизнь Малинцин и никоим образом не стремился помешать осуществлению ее честолюбивых планов. Она тоже не вредила мне, возможно просто потому, что ей больше не было до меня дела. Ибо если эта женщина со временем оказалась среди самых видных особ Новой Испании, то я, напротив, превратился в человека незначительного, не стоящего ее внимания.

Я уже говорил, что Кортес, возможно, любил эту женщину, ибо он продержал ее при себе еще несколько лет. Он не пытался ничего скрыть, даже когда сюда из Испании неожиданно приехала его давно покинутая жена, донья Каталина. Правда, эта самая донья Каталина умерла через несколько месяцев по прибытии, причем если одни приписывали ее смерть разбитому сердцу, то другие называли куда менее романтические причины. Кортес даже назначил официальное расследование, полностью очистившее его от всяких подозрений в убийстве жены. Вскоре после этого Малинцин родила от Кортеса сына Мартина. Сейчас мальчику почти восемь лет, и, насколько я понимаю, он скоро отправится в Испанию учиться в школе.

Кортес расстался с Малинцин лишь после своего визита ко двору короля Карлоса, откуда он вернулся в качестве новоиспеченного маркиза дель Валье и с молодой супругой маркизой Хуаной под ручку. Правда, он позаботился о том, чтобы брошенная Малинцин была хорошо обеспечена. От имени Короны Кортес даровал ей внушительного размера земельные владения и выдал бывшую наложницу замуж по христианскому обряду за некоего Хуана де Харамильо, капитана испанского корабля. К сожалению, в скором времени услужливый капитан потерялся в море.

На сегодняшний день приснопамятная Малинцин известна и вам, почтенные писцы, и сеньору епископу как вдовствующая сеньора донья Марина де Харамильо, владелица внушительного, занимающего целый остров, имения Такамичапа, неподалеку от городка Эспириту-Санту. Прежде городок назывался Коацакоалькос, и остров, пожалованный ей Короной, находится посреди той самой реки, из которой некогда рабыня по имени Первая Трава зачерпнула мне ковш воды.