Гэри Дженнингс - Ацтек

На этом его речь и прервалась, ибо я обрушил свой макуауитль на его шею и разрубил шейные позвонки. Бью вскрикнула, солдаты подались вперед, любопытствуя, что случилось. Переселенец постоял, шатаясь, шевеля губами и вроде бы пытаясь что-то сказать, но тут его голова откинулась, рана отверзлась, и оттуда хлынула кровь. Он рухнул к моим ногам.

— Цаа! — в ужасе вскричала Бью. — Что ты делаешь? Зачем? — Молчи, женщина! — рявкнул Сердитый На Всех. Потом он схватил меня за плечо, что, вероятно, и не дало мне рухнуть на землю рядом с покойным, и сказал: — Микстли, может быть, мы еще успеем…

— Нет, — покачал я головой. — Ты же сам слышал, что его благословили костью. Всё было сделано, как требует бог.

— До чего же мне тебя жаль! — промолвил Куаланкуи с хриплым вздохом.

Один из его старинных товарищей взял меня за другую руку и сказал:

— Он выразил наши общие чувства, юный Микстли. Может быть, тебе лучше подождать здесь, а мы сами перейдем реку?

— Нет! Я пока еще командир и сам распоряжусь, что будем делать дальше!

Старик кивнул, потом возвысил голос и крикнул сбившимся в кучку на тропе солдатам:

— Эй, бойцы, слушай мою команду! Развернуться цепью вдоль реки! Шевелись!

— Скажи мне, что случилось? — вскричала Бью, заламывая руки. — Что мы будем сейчас делать?

— Ничего, — словно со стороны услышал я свой собственный голос. — От тебя ничего не требуется, Бью. — Я проглотил ком в горле, поморгал затуманившимися глазами и собрал все силы, чтобы стоять прямо. — Ты ничего не делай, просто оставайся здесь, на этом берегу. И что бы ни творилось за рекой, сколько бы это ни продолжалось, не трогайся с места, пока я не вернусь за тобой.

— Остаться здесь? Одной? С этим? — Она указала на труп. — Вот уж его-то, — сказал я, — бояться как раз нечего. Мерзавцу повезло: ярость ослепила меня, и он обрел незаслуженно легкую смерть.

— Эй, бойцы! — зычно выкрикнул Сердитый На Всех. — Слушай мою команду! Развернутой цепью входим в воду, пересекаем реку вброд и окружаем деревню. Делаем это крадучись, чтобы никто ничего не услышал и не ускользнул. Потом ждите приказа. Микстли, если ты считаешь, что так нужно, тогда идем.

— Да, так нужно, — отозвался я и первым вошел в воду. Ночипа говорила, что будет танцевать для жителей Йанкуитлана — так оно и вышло. Только танец этот был не тем изящным и сдержанным, какой я привык видеть. В алых отблесках костра было видно, что моя дочка, совершенно нагая, скачет и приплясывает, неприлично расставив ноги и размахивая руками с зажатыми в них белыми палочками, которыми то и дело доставалось по голове кому-нибудь из восторженных зрителей, пританцовывавших рядом. Невольно, сам того не желая, я поднес к глазу топаз. На Ночипе было надето лишь ожерелье — то самое, подаренное мною опаловое ожерелье, к которому я каждый год, в день ее рождения, добавлял по камню. Оно увеличилось на восемь опалов — всего лишь столько лет прошло с тех пор, как дочка получила от меня этот подарок. Ее обычно заплетенные в косы волосы были распущены, спутались и висели клочьями. Маленькие груди, так же как и ягодицы, еще не утратили упругости, но между ног, на месте нежной, почти незаметной девичьей тепили находилась дыра. Дыра, из которой торчал болтающийся мужской тепули и свисал трясущийся мешочек ололтин. Белые штуковины, которыми моя дочка размахивала, были ее собственными бедренными костями, только вот руки, сжимавшие их, принадлежали мужчине. А ее собственные, наполовину отсеченные кисти болтались теперь возле его запястий.

Когда я вступил в круг беснующихся людей, они разразились одобрительными возгласами. Они, убившие мое дитя, содравшие кожу с моего солнышка! Теперь чучело Ночипы, приплясывая, приближалось ко мне, чтобы «благословить» меня костью моей дочери, прежде чем я заключу его в отцовские объятия.

Мерзкая фигура приблизилась, и я взглянул в глаза, которые вовсе не были глазами Ночипы. Танцор сбился с ритма, а потом и вовсе замер на месте, остановленный гневом и ненавистью, которые прочел в моем взгляде. Замерла и толпа: только что прыгавшие и веселившиеся люди опасливо поглядывали на меня и на окруживших их со всех сторон солдат. Пала тишина: было слышно лишь потрескивание костров.

— Схватить эту мерзкую тварь! — приказал я. — Но аккуратно, чтобы не повредить то, что осталось от моей девочки.

Маленький жрец в коже Ночипы растерянно заморгал, но был немедленно схвачен двумя моими воинами. Остальные жрецы, пятеро или шестеро, протолкавшись сквозь толпу, направились ко мне, громко возмущаясь столь бесцеремонным вмешательством в священный обряд, но я оставил их протест без внимания и обратился к солдатам, державшим того, кто изображал бога: