Клара Фехер - Море

Она не знала, кто стоит рядом с ней в темном дровяном чулане; широко разведя руки, она обняла стоявших около нее. Остальные тоже подняли руки, чтобы обнять соседей. Так все и стояли, обнявшись, плечо к плечу, бежавшие из армии солдаты, подростки, швеи, прося друг у друга силы и поддержки, давая силу и поддержку друг другу.

Тишина была глубокой, всеобъемлющей. Так молчит зеркальная гладь воды в бездонных колодцах, пробитых в скале, так молчит лес перед восходом солнца, так молчит мать, улавливая слухом каждое дыхание ребенка, так молчит человек, когда решается вопрос о его жизни и смерти.

Но вот что-то звякнуло, стукнуло. Раз, другой, пятый, десятый.

Вскоре люди догадались: это кирками бьют в стену. Это орудуют немцы.

Объятия людей, вцепившихся друг в друга, стали еще более судорожными. Все затаили дыхание, закрыли глаза.

Звуки кирок, пробивающих стену, стали более громкими. Вот с шумом что-то обрушилось — кусок стены. Агнеш чуть не закричала во весь голос: стену ломали не изнутри, а снаружи!

Пока она соображала, дверь дровяного чулана с резким скрипом распахнулась. На пол свалилось со штабеля дров несколько поленьев. Яркий свет электрических фонарей упал на людей. Люди съежились, теснее прижались друг к другу, словно они стояли обнаженными в потоке света.

Луч света, будто разыскивая кого-то, прошелся по толпе людей, а затем погас. Сквозь распахнутые настежь двери проникал бледный свет.

Перед ними стоял солдат.

На плечах плащ, на голове шапка-ушанка, в руках автомат. Это был рослый мужчина с голубыми глазами и непокорной прядью русых волос, выглядывающей из-под шапки. Лицо его было в пыли и копоти, под глазами темно-синие круги, белые зубы сверкали: он что-то сказал и улыбнулся. Никто не понял его слов. Но то, как он улыбнулся, то, что в голосе его не было никакой злобы, подействовало успокаивающе. На шапке солдата — теплая красная пятиконечная звезда.

Агнеш вдруг поняла, что наступил мир. Что она жива.

В голубых глазах солдата было все: смех детей, яркие краски весенних полей, строящиеся дома под новенькой красной черепицей, веселый бег паровозов, лазоревое зеркало Балатона, мир, жизнь…

Солдат поднял руку и показал на выход из подвала. Всем своим видом он выказывал удивление — почему они не идут? Ведь они свободны.

Люди с землистыми, истощенными лицами, бледные дети бросились друг к другу в объятия, чтобы вместе насладиться этим незабываемым мгновеньем. Возбужденная толпа кинулась к лестнице, ведущей к выходу из подвала. Плача, смеясь, обьясняя что-то, опьяненные, стояли они во дворе; в снежном январском небе начинался рассвет. Агнеш вместе с остальными, судорожно глотая воздух, бежала по двору.

— Агнеш, Агнеш, выходи на улицу, — услыхала она голос Кати.

Взявшись за руки, девушки выбежали за ворота.

По улице шли солдаты с красными звездочками на шапках. Шли, шли и шли.

Они выходили из переулков, из подвалов, шагали через развалины, проходные дворы, а на широком проспекте Кароя сливались воедино, в бесконечную зеленую реку. Они не стучали сапогами, не отбивали шаг, не держали строгого равнения, не поднимали высоко ноги в парадном марше, а просто шли. Они шли под серым, дымным, закопченным небом, по улицам, покрытым окровавленными, замерзшими, заснеженными грудами щебня, мимо домов без окон, с зияющими проломами в стенах, среди оборванных, шатающихся от голода и плачущих от радости людей, шли, шли и шли.

Шли в белых маскировочных халатах и зеленых ватных куртках, шли пешком и ехали на окрашенных в защитный цвет танках, в повозках, сидя на сене и ящиках с боеприпасами, запряженных маленькими лошадьми, ехали молча и жуя хлеб, с заброшенными за спину автоматами, старые и молодые, невысокие и огромные, ростом в добрых два метра казаки, улыбающиеся и серьезные, плечистые парни и худощавые юноши, раненые с забинтованными головами и висящими на перевязи руками, девушки-регулировщицы с желтыми и красными флажками, генералы в грубых сапогах. На груди их — ордена за бои под Сталинградом и Севастополем. Они шли, протягивая линии связи и поворачивая стволы зенитных пушек, вспоминая сожженные украинские деревни и мечтая о возвращении домой после окончания войны, шли, шли и шли.

Людской поток переливался живыми, чудесными волнами, словно пришла в движение сама земля — поля с колеблемой ласковым ветерком нежной весенней порослью, луга со свежей и мягкой муравой. Нет-нет, это вовсе не земля. Море, зеленое пенящееся море — мать всего живого, море, безбрежная свобода… Оно катилось, могучее и нежное, безмолвное и рокочущее, неумолимо и победоносно, его удары все возрастали, становились все более могучими, они рвали цепи и сметали кандалы.