Клара Фехер - Море

— Стало быть, в квартире никого нет?

— Ни души. Она заколочена.

Кати Андраш оторопела. Утром она ушла из дому с намерением навестить тетушку Чаплар. Сказать ей, что Агнеш живет у них, что она очень слаба и все время просит позвать мать — хочет повидаться с ней. И вот она никого не застала. Как же об этом рассказать Агнеш?

Видя, что девушка огорчена, дворничиха сказала ей:

— Мне жаль вас, но что поделаешь? Родственников их я не знаю. Теперь разве только после войны вернут они ваш долг, и то неизвестно…

— Ну что ж, спасибо, — поблагодарила Кати и пошла домой.

Агнеш все еще лежала в постели. Доктор Ач не разрешал ей вставать. Она была счастлива тем, что может спать в постели, есть суп, пить кофе и рядом с ней добрая тетушка Андраш. Однако она с нетерпением ждала Кати. Застала ли она дома ее мать? Скоро она придет и расскажет, как ведут себя соседи, что поговаривают о ней, можно ли вернуться домой.

Но, когда Кати пришла и выложила все начистоту, Агнеш расплакалась от отчаяния.

То Ач, то Кати пытались ее утешить.

— Да, матери, пожалуй, лучше пересидеть это время в провинции. Там и продукты можно достать и бомбежек, наверное, таких не бывает. А ты останешься здесь, поживешь у нас. Если почувствуешь себя лучше, Кати сведет тебя к себе в шляпный салон, будете работать вместе. Ведь все это долго не продлится…

Куда девалась мать? Возле Кечкемета? Очевидно, уехала на хутор к крестным.

Ач разглядывал карту.

— А знаете, Агнеш, там уже русские.

Все послеобеденное время Агнеш только об этом и думала. Господи… там уже русские. Неужели правда? Может, дней через десять они и сюда придут. Или недели через две. А может, и завтра.

С какой же стороны армия вступит в город?

Отец рассказывал, что, когда войска Франца Иосифа вошли в Белград, там два дня подряд шел свободный грабеж. Женщин стаскивали прямо с постелей, разлучали с мужьями, взламывали спущенные шторы магазинов, ведрами пили водку. По улицам вино рекой лилось, все смешалось: вино, керосин, чернила, одеколон, масло, пиво, уксус, варенье.

Солдаты выставляли двери квартир, выбрасывали из шкафов вещи, ложились на постель в обуви и одежде, забирали драгоценности, пожирали все съестное, и считалось за благо, если в довершение ко всему не поджигали дом.

Что сулит ей приход русских? Она ждет их, надеется, радуется их приближению. А вдруг они станут приставать к ней, убьют ее или угонят в Сибирь на каторжные работы, как угоняли немцы украинских, чешских, французских девушек?

И будут ли устанавливать коммунизм? И что это такое — коммунизм?

А какая она сама, эта Россия? Агнеш почти ничего о ней не знает. Как смешно получается — ведь на выпускном экзамене по географии ей пришлось рассказывать о России. Помнится, она изрядно струсила, когда вытащила этот билет.

— О России, об этой таинственной стране, мы знаем очень мало, — начала она свой ответ. Председатель одобрительно и приветливо закивал головой. Она же, как можно было предположить по ее вступлению, выдавила из себя всего несколько фраз. Транссибирская железная дорога, Омск, Томск, Иркутск, Чита, Владивосток… Затем важный порт Санкт-Петербург в устье реки Невы, известный своими пушными ярмарками Нижний Новгород…

— А еще? — рассеянно спросил председатель. — Что вам известно о политическом устройстве России?

— Убили царя, вспыхнула революция… коммунисты не верят в бога…

Этого оказалось вполне достаточно для получения отличной оценки.

«Как же это я не пыталась узнать о ней больше, — с досадой думала Агнеш. — Не интересовалась, какая там жизнь, какой он на самом деле, этот коммунизм, чего они хотят, собственно говоря? Как я могла жить, не зная, что происходит вокруг меня? В сущности, как я представляю себе мир? Во что я верю? Не знаю».

Агнеш принялась рыться в своих воспоминаниях.

Она знала сказки, которые рассказывал ей отец, когда в детстве она подолгу болела. Собственно говоря, это были не сказки, а скорее песни и стихи. О куруцах [27] Куруцы — так назывались воины Ференца Ракоци, сражавшиеся за независимость Венгрии в 1703–1711 годах. , о войнах, о бедных людях. Одну такую песню она надолго запомнила: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». Она не понимала, что значит «рабы» или «проклятьем заклейменный». Но она никак не могла понять, почему так пугалась мать, когда Агнеш, выучив слова, принималась петь.

— Это ты не пой… это нельзя громко петь…

Как получилось, что стихи, песни, рассказы об отце, некогда, еще до рождения Агнеш, переплывшем у Комарома Дунай, ящик книг под кроватью, случайно оброненное слово никогда не обретали в ее уме особого смысла? Почему она не догадывалась, что ее отец причастен к событиям, происходившим здесь в девятнадцатом году? «Почему я этого не знала? — спрашивает она у самой себя. — Потому что не хотела знать».