Клара Фехер - Море

На четвертый день наступает период «водопоя». Изнемогая от жажды, Агнеш набрасывается на водопроводный кран и, захлебываясь, с жадностью пьет прохладную влагу. У нее начинают пухнуть лодыжки, голени; стоит только прижаться к ножке стула, к косяку двери или просто нажать пальцем кожу, как на месте нажатия остается, словно в тесте, глубокая ямка. Дышать становится все труднее и труднее, будто и сердце и легкие гоже наполняются водой. А жажда тем не менее продолжает мучить.

На третий или четвертый день, когда она лежала в забытьи, дверь склада открылась.

Топот ног, хлопание дверей на какой-то миг привели ее в себя.

Кругом царила непроглядная тьма, но пришельцы не стали зажигать спички, очевидно, из опасения, что склад не затемнен.

В мозгу Агнеш молнией сверкнула мысль, что на склад проникли воры в расчете найти здесь залежи товаров, или нилашисты устроили облаву. Она подумала, что необходимо встать, спрятаться в нише за прилавками, укрыться мешками. Но на это у нее уже не было сил. С безразличием прислушивалась она к нарастающему шуму. Возня слышалась теперь где-то совсем рядом.

Вот голоса донеслись до нее справа, из отделения красителей. Да, они здесь, в соседней комнате. Но дверь заперта. Какое счастье… Но почему счастье? А вдруг именно запертая дверь вызовет подозрение?

Вот она уже слышит и обрывки разговора. Но странно, почему это они так тихо разговаривают, будто перешептываются друг с другом? Может быть, она оглохла? Ведь сколько недель подряд Агнеш не слышала ни единого человеческого голоса, одни только взрывы бомб… Может быть, ее контузило воздушной волной?

Но нет. Вот она совсем ясно слышит, как кто-то громко, совсем громко спрашивает: «А эта дверь куда ведет?» И тут же многие голоса зашикали. «Осторожно, тише!» «Ой, забыл». «Вы уж лучше не забывайте об этом, иначе я не отвечаю за последствия. И не выходите, пожалуйста, из красильного. Туалетной пользуйтесь осторожно и только на рассвете. Я буду наведываться ежедневно, но не знаю, в котором часу. Буду приносить вам еду и газеты и, если хоть раз застану кого-нибудь в переднем помещении или в другом отделении склада, немедленно лишу убежища. Я, как вы сами понимаете, не желаю рисковать своей шкурой». «Все будет в порядке, дорогой господин Марьяи, — ответил мужской голос. — Будьте совершенно спокойны». «А я далеко не спокоен. Прошу вас делать все, как я сказал. Господин Шпитц, вы отвечаете за соблюдение порядка. И, да благословит вас бог». «Надеемся, недолго пробудем у вас в гостях». На что какая-то женщина сказала: «Мы все во власти божьей».

Агнеш слушает, не смея даже пошевельнуться. Так вот в чем дело! И они останутся здесь взаперти? Сколько их? Кто они? Неужто крестной известно об этих людях? Может быть, и она будет заходить сюда?

«Я не одна! Боже мой, как хорошо, что я не одна!» Мысленно она уже устремляется к двери, поворачивает ключ в замке, бросается на шею незнакомым людям, расспрашивает их о том, что слышно на свободе. Где проходит фронт? Сколько будет еще продолжаться война? Не найдется ли у кого газет? А хлеб? Кусочек хлеба! А что, если они дадут кусочек хлеба! Только кусочек хлеба. Во время воздушного налета она сможет прижаться к другому живому существу, видеть человеческие лица! Люди на необитаемом острове!

Ока пытается встать, но у нее не хватает сил даже пошевельнуться. Боже, что это? Что с ней случилось?

Агнеш пробует сесть, но голова ее все тяжелеет, пол начинает раскачиваться из стороны в сторону. Надо бы открыть окна, какая страшная жара… Не окна, а двери… Зачем ей понадобилось открывать двери?..

В красильном отделении еще долго слышатся шаги, шепот и вздохи. Но Агнеш больше ничего не слышит.

Первым проснулся Чаба Комор. Ничего не понимая, он посмотрел вокруг и сел. В просторном, полутемном помещении стояли пустые стеллажи, бочки из-под краски, ящики. На полу, подстелив одеяло, спали его родители, брат Иван и друг Пишта. В противоположном углу устроилась семья его дяди Шпитца.

Господин Шпитц тоже не спал.

Некоторое время он прислушивался, затем, убедившись, что никто не двигается, встал, подкрался на цыпочках к полке, отрезал два куска хлеба и колбасы и, набив себе полный рот, взялся подкармливать зашевелившуюся во сне жену.

— Ну-ка, быстро ешь.

Чаба Комор покраснел, закрыл глаза и сделал вид, будто спит.

Иожеф Шпитц посмотрел на часы. «Четверть восьмого. А между тем еще совсем темно. Да, нелегко здесь будет проводить дни!» — подумал он.