Павел Шестаков - Самозванец

Принимая хлеб-соль от бедняков, Дмитрий обещает:

— Я не царем у вас буду, а отцом. Все прошлое забыто, и во веки не помяну того, что вы служили Борису и его детям. Буду любить вас, буду жить для пользы и счастья моих любезных подданных.

Нечто подобное мы уже слышали.

Ах, да! «Поделюсь последней рубахою»… Как легко обещать и как трудно выполнять обещанное! Может быть, поэтому обещания становятся все расплывчивее.

И еще в последнем обещании настораживает фраза: «Во веки не помяну того, что вы служили Борису…»

Разве у народа спрашивали, кому служить?

Ну еще бы! Даже силой сгоняли народ в феврале 1598 года к Новодевичьему монастырю, где играл комедию Борис, умолять «большого боярина» на царство. Как пишут современники, заставляли кланяться, просить до слез. Но где их возьмешь, эти обманные слезы? И многие из страха размазывали по лицу слюни, а те, что посмекалистее, пользовались луком. Это все-таки лучше, чем получать пинки от приставов. Несообразительные, по словам летописца, «хоть не хотели, а по неволе выли по-волчьи».

Ныне этот вой им прощен, и многие искренне верили в перемену к лучшему.

Двадцатого июня даже погода, казалось, приветствовала нового царя.

Было тепло и солнечно, когда Дмитрий на белом коне, в богатейшем убранстве — одно ожерелье стоило 150 тысяч червонцев — переехал Москву-реку по «живому» мосту и через Москворецкие ворота вступил на Красную площадь. Весь путь через Замоскворечье проходил под непрерывный звон колоколов, грохот барабанов и литавр. Толпы народа заполнили не только улицы, но и крыши домов и церквей…

Сегодня трудно представить себе подобное шествие во всем блеске и пышности: шестьдесят бояр и князей, окружавших молодого царя, ярко одетые шумные отряды казаков и стрельцов, поляков, немцев.

Народ на улицах валится ниц с криками:

— Дай господи тебе, государь, здоровья!

— Здравствуй, отец наш!

— Ты наше солнышко праведное!

Все это по доброй воле, приставы на сей раз не участвуют.

Перекрывая громким голосом крики толпы, Дмитрий отвечает:

— Дай бог и вам здоровья! Встаньте и молитесь за меня богу!

И вдруг…

Короткий, но сильный шквал врывается в ликующий покой летнего дня.

Вздыбились кони. Едва удержались в седле всадники, прикрывая глаза от взметнувшейся пыли…

В тишине, вмиг сменившей гул торжества, послышалось суеверное:

— Помилуй нас бог!

Всем пришло в голову одно: знаменье! Погибаем!

Но порыв ветра как возник, неожиданно и стремительно, так и утих внезапно, будто сделал свое дело — предупредил.

Атмосфера разрядилась.

Духовенство двинулось навстречу царю.

Дмитрий остановил коня у лобного места, сошел на московскую землю, снял шапку, оглядел встречавший народ и… прослезился.

Со слезами вошел он в Кремль, сначала в Успенский собор, потом в Архангельский, где встал на колени перед гробом Грозного и окончательно разрыдался.

«О родитель любезный! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но святыми твоими молитвами я цел и державствую!»

Никто уже не узнает, что думал он в эту минуту.

Но народу понравилось.

— Это истинный Димитрий! — шептались многие.

Не понравилось другое. Обилие иноверцев, последовавших за царем в православные храмы. Замечены были и обрядовые неточности у самого.

— Что делать, — прощали однако, недовольные, — он был долго в чужой земле…

Естественно, в Кремле все встречающие поместиться не могли.

Пока царь рыдал в соборе, на Красной площади на лобном месте держал речь Богдан Вельский, некогда, по смерти Грозного, интриговавший против Федора Иоанновича в пользу малютки Димитрия.

Подняв икону Николы Чудотворца, боярин вещал:

«Православные! Благодарите бога за спасение нашего солнышка государя царя Дмитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение целую перед вами животворящий крест и святого Николу Чудотворца».

Трудно сказать, сколько человек могли слышать боярина — московские колокола гудели столь громко, что непривычные иностранцы боялись оглохнуть — но верили в тот день, казалось, все.

Потом царь, как положено, пировал во дворце, а народ на площадях и дома. Кое-кто упивался до смерти.

Но не это было в диковину. В затянувшемся до глубокой ночи веселье проступало что-то надрывное, чрезмерное.

Прозорливый летописец замечал: «Вино лилось в Москве перед кровью».

Но так или иначе, многие годы, а может быть, и никогда уже Москва не увидит подобного по размаху всепоглощающего празднества.