Гор Видал - Империя

— Наверное, англосаксы созревают позднее, чем мы, — сказала Анна, которую забавляло такое обилие невинности на спортивных площадках Йеля, точнее на танцплощадках для старшекурсников. Блэз представил фиалкоглазую Анну как свою тетушку; она произвела сенсацию.

— Физически с ними все в порядке, — сказал Блэз; старшекурсники отпускали усы и бакенбарды. — Но что-то происходит или, скорее, не происходит с их мозгами.

— И с их печенью, полагаю, тоже. Они слишком много пьют.

Теодор Рузвельт снова зашагал по гостиной. Блэз попытался представить его в любовном гнездышке на 102-й улице, но у него ничего не вышло. А вот брат Элиот умер на руках любовницы, миссис Эванс, от которой семья Рузвельтов откупилась, потому что мистер Эванс пригрозил застрелить рузвельтовского адвоката, если миссис Эванс не заплатят. Еще Элиот любил миссис Шерман, которая жила в Париже, но не была принята в мире Сэнфорда.

Блэз заключил, что губернатор Рузвельт не получал такого удовольствия от женщин, как, скажем, от еды. С другой стороны, с его по-юношески циничной точки зрения, Рузвельт принадлежал к тому типу людей, которые после сердечных излияний и выкручивания рук способны соблазнить жену лучшего друга и возложить ответственность за трагедию на означенного лучшего друга. Это и был, на его взгляд, англосаксонский стиль. Вошел секретарь, сказал, что звонят из Олбани. Интервью закончилось.

— Удачи вам, молодой человек. Надеюсь, вы сумеете сотворить что-нибудь из моей болтовни. О столь многом надо поговорить. Столь многое сделать. В следующий раз займемся боксом, я преподам вам урок. А что до вашего Херста… — Ясные глаза сузились под линзами в золотой оправе. — Мы расходимся по ряду вопросов. Брайан, свободное обращение серебра. Эти костюмы в клетку. На приеме у мэра месяц назад на нем был, — голос Рузвельта осуждающе повысился на октаву, — костюм в клетку цвета ликера «Шартрез». И он еще удивляется, что его не принимают ни в один клуб. — Крепкое рукопожатие, и Блэз быстро удалился.

Шефа позабавило возмущение губернатора его одеждой.

— Ну что ж, по крайней мере его самого мы отучили от розовых сорочек с затейливыми лентами. — Шеф вытянулся во всю длину на диване в гостиной. Бюст Александра Македонского стоял у изголовья, Юлия Цезаря — у изножия. На полу валялось банджо. Театральный критик «Джорнел» Эштон Стивнес поклялся, что за шесть уроков научит Шефа играть на этом инструменте. Но после четырнадцати уроков будущий виртуоз так и не состоялся. Несмотря на увлечение популярной музыкой, Шефу, очевидно, медведь на ухо наступил. Две недели он пытался разучить «Кленовый лист», яркий образчик рэг-тайма; результат получился чудовищный. На нем снова была клетка, на сей раз приглушенно-серая, каменистого цвета, как пол в фойе отеля, подумал Блэз, только что закончивший свою статью о Теодоре Рузвельте.

— Мне жаль, что так получилось с этим, как его… лягушатником, — только и сказал Херст.

— Это был бы сногсшибательный налет. — Блэз тоже жалел, что их легкомысленный, но волнующий план вызволения узника с Острова Дьявола опередило французское правительство. Дрейфус вернулся домой свободным человеком. «Джорнел» придется искать иного дракона, которого надлежит сразить.

— «Человек с мотыгой» [86] « Человек с мотыгой» — стихотворение Эдвина Маркхэма, исполненное гражданского пафоса, сочувствия к человеку труда. … — начал Шеф; ему можно было не продолжать. Недавно он напечатал в «Сан-Франциско икзэминер» стихотворение неизвестного калифорнийского учителя. За один день оно стало самым популярным в Соединенных Штатах. — … и теперь все утверждают, что я социалист! Что ж, быть может. Подумать только, стихотворение! — Херст покачал головой, поднял банджо. — Ну кто мог предположить, что стихотворение способно поднять тираж? — Он предпринял еще одну попытку наиграть мелодию «Кленового листа». Блэз почувствовал, как по его спине побежали мурашки. — Мне кажется, что я уловил, — сказал Шеф, взяв несколько раз подряд не слыханную прежде ноту.

В дверях возник Джордж.

— Еще один агент по продаже недвижимости.

— Завтра. Скажи ему, что дальше 42-й улицы я не поеду. Не испытываю желания превратиться в фермера.

— Вы переезжаете?

Херст кивнул.

— Они собираются сносить Уорт-хаус. В этом году. Как только я закончил приводить его в порядок. — Херст взмахнул рукой, призывая Блэза взглянуть на комнату, больше всего похожую на аукционный зал. Статуи в ящиках, десятки картин, прислоненных лицевой стороной к стенам, а те, что действительно этого заслуживали, были развешаны как в провинциальном французском музее; стулья, стоящие друг на друге, что вызывало в памяти зал Людовика XV в ресторане Хоффман-хаус после обеда. — Появилась возможность в Чикаго, — сказал он, свесив длинные ноги на пол.