Кристофер Хибберт - Бенито Муссолини

На той же неделе в понедельник Гитлер попросил Муссолини незамедлительно встретиться с ним где-нибудь в Италии. Обеспокоенный более чем когда-либо сообщениями об антигерманских настроениях в Италии, о массовой сдаче в плен итальянских подразделений на Сицилии, об их отказе координировать свои действия с германской армией, он надеялся укрепить сопротивление итальянцев, заставив дуче дать согласие на то, чтобы руководство итальянской армией перешло к немецкому верховному командованию. Муссолини прилетел в Тревизо из Римини, сидя за штурвалом своего собственного самолета. Там на летном поле он и встретил Гитлера и вместе с ним отправился на виллу сенатора Акилле Гаджиа в Фельтре, расположенную на южных склонах Доломитов. Эта вилла, по описанию Муссолини, «напоминала собой лабиринт, который кое-кто даже называл жутковатым. Это было нечто вроде рисунка кроссворда, загнанного в стены дома». Атмосфера была официально-натянутой.

Это была их тринадцатая встреча и проходила она по уже известной схеме. Почти три часа, с одиннадцати до двух, говорил Гитлер. То, что он хотел сказать, было весьма просто и прозрачно. Нужно было только одно — сражаться и сражаться, в Италии и в России, пока Тройственный союз не одержит победу. Конечно, без жертв на этом пути никак не обойтись. В Германии в батареях ПВО служат пятнадцатилетние мальчишки. В Италии же, как выясняется, совсем другой подход. Войска сражаются не так, как следует, гражданская администрация недостаточно авторитарна, народ поддался пораженческим настроениям; необходимо принять более решительные меры, а трусов, предателей и некомпетентных руководителей расстреливать; итальянская армия должна перейти под германское командование. Муссолини тихо сидел на краю большого кресла, положив ногу на ногу, и слушал, сцепив кисти рук на коленях. Его явно мучили боли и порой он со вздохом выпрямлял спину, судорожно стискивая руки. Периодически он вытирал тыльной стороной руки губы, после чего обычно доставал платок, чтобы стереть с лица крупные капли пота. Но говорил он всего лишь дважды — один раз, когда исправлял неверные данные по количеству населения на Корсике, и второй, когда вошедший секретарь передал ему какую-то записку, прочитав которую, дуче сказал по-немецки: «В этот момент враг бомбит Рим».

После того как итальянцы обсудили между собой ситуацию, возникшую в связи с этим авианалетом, Гитлер продолжал. Однако казалось, что Муссолини его почти не слушал, так что когда объявили перерыв на обед, он произнес: «Я очень расстроен при мысли о том, что нахожусь в столь трудный час вдали от Рима. Что же подумают римляне?».

Не беспокоившиеся о том, что скажут о них римляне, три итальянских делегата — помощник секретаря министерства иностранных дел Бастианини, посол Альфиери и начштаба генерал Амброзио оказали давление на дуче и вынудили его заявить в ответ на обвинения фюрера, что Италия находится на пределе и не может более обходиться без сильной поддержки. По дороге в Фельтре генерал Амброзио прямо спросил фельдмаршала Кейтеля, на какую помощь, пока не стало слишком поздно, может рассчитывать Италия со стороны Германии. Сидя на заднем сидении этой же машины и слушая прямые и бескомпромиссные вопросы Амброзио, Альфиери испытывал чувство некоторого восхищения. «Наконец-то появился человек, — думал он, — который не побоялся произнести столь долгожданные слова». Однако ничего хорошего из этого не вышло. «Как вы понимаете, оба лидера обсудят этот вопрос сами», — холодно сказал Кейтель, отвергая попытку втянуть его в обсуждение.

У дуче Амброзио ожидал еще менее теплый прием. Муссолини молча слушал его советы, но внезапно его прорвало. «Неужели вы не можете понять, что меня самого мучают те же самые вопросы, что и вас? При всем своем внешнем безразличии я невыразимо страдаю. Но если мы дистанцируемся от Германии, что тогда? Однажды в условленный час мы подадим противнику знак. И что произойдет? Они потребуют, и вполне справедливо, нашей капитуляции. Но разве можем мы с такой легкостью отказаться от плодов нашей двадцатилетней работы и от реализации наших планов? А что, как вы думаете, сделает Гитлер? Вы действительно считаете, что он предоставит нам полную свободу действий?»

Он говорил голосом, дрожавшим, по словам Альфиери, от эмоций. Он казался таким расстроенным, каким они никогда не видели его раньше, и когда чуть позже Амброзио сделал несколько замечаний насчет того, что в Италии война непопулярна, Муссолини яростно оборвал его.