Василий Авенариус - Опальные

— Поди-ка сюда, поди, — с притворною строгостью поманил он к себе пальцем прыгуна-казака. — Как же это ты выпустил молодчика из каморки?

— Виноват, батько… — пробормотал тот. — Вьется, вишь, что вьюн, да такая, поди, силища…

— И с юнцом-то не справился! Ай да казак! Пристыженный атаманом перед всеми старшинами и гостями казак не знал, куда и глядеть.

— Виноват, батько… — повторил он. — Оплошал маленько.

— То-то, что не маленько. Ну, да ради дорогих гостей эта оплошка тебе, так и быть, на счет не поставится. Ступай.

Прощенный поплелся вон с опущенной головой, хорошо, видно, сознавая, что следующая "оплошка" для него не пройдет уже даром.

Между тем Юрий, схватив Илюшу под руку, увел его за рубку, где крепко его обнял и расцеловал.

— Шмель говорил уже мне про тебя, — начал он скороговоркой. — Как ты попал сюда? И что дома у нас в Талычевке?

Обстоятельный рассказ младшего брата он то и дело прерывал дополнительными расспросами; а когда Илюша передал ему, что, по мнению Богдана Карлыча, последнее и единственное средство исцелить их отца от паралича, это — потрясти его душу сильною радостью, глаза Юрия наполнились слезами.

— Да поможет ли еще это батюшке? — прошептал он.

— Поможет или не поможет — вперед никто тебе не скажет. Но Богдан Карлыч, конечно, не пустил бы меня за тобой, ежели б не надеялся: а он, сам ты знаешь, какой искусный лекарь.

— Так-то так…

— Значит, Юрик, ты едешь назад со мной? Как я рад, ах, как я рад!

И в порыве радости Илюша снова прижал к груди брата. Но тот высвободился из его объятий.

— Я тебе этого не могу еще наверное обещать…

— Отчего не можешь? Ведь не связал же ты себя нерушимой клятвой с этими разбойниками…

Юрий зажал ему рот рукою.

— Бога ради, не называй их так! Услышат, так мне несдобровать. Клятвы им я никакой не давал. Но дело в том, Илюша…

Видимо затрудняясь, с чего начать, он опять запнулся. Еще более сбитый с толку, Илюша вгляделся пристальнее ему в лицо. В первый раз с момента их встречи он хорошенько разглядел его теперь. За три месяца Юрий с виду сильно изменился. Не только волоса его были острижены по-казацки и все лицо обветрилось и загорело; он заметно также похудел и возмужал, около углов рта и на лбу у него появились скорбные складки, а глаза лихорадочно вспыхивали и как-то беспокойно бегали по сторонам.

— Так что же, Юрий, что? — заговорил опять Илюша. — Тебе так уже полюбилось их привольное житье…

— Привольное житье! — с горечью прервал его Юрий. — Для кого оно приволье, а для кого и пытка. От Шмеля я столько наслышался про их вольную волюшку, что ни о чем больше и думать не хотел. "Лишь бы добраться, — думаю, — к ним на Волгу…"

— Да ведь они не были же еще тогда на Волге?

— Нет, они стояли тогда еще в море за целых десять ден от Астрахани у Свиного острова. Но под Кумышином нам попалась ватага донцев, что переволокли только что свои лодки сухим путем с Дона. Шмеля они знали еще раньше на Дону и охотно взяли нас с собой. Протоком Ахтубой мы, минуя Астрахань, проскочили прямо в море, а там доплыли и до Свиного острова.

— Так ты был, значит, и при кроволитном бое с астаранским ханом?

По всему телу Юрия пробежала нервная дрожь, и он закрыл себе глаза рукою.

— Не напоминай мне об нем, не напоминай… — пробормотал он. — Это не бой был, а бойня… Убитых и не сосчитать…

— И сам ты тоже убивал людей!

— Нет, у меня духу на то не хватило…

— И славу Богу! Ты, Юрий, точно стыдишься своей доброты.

— Не доброты, а малодушия: то были ведь все же нехристи.

— Нехристи, но не враги: они тебе ничего дурного не причинили.

— Вот оттого-то у меня и рука на них не поднялась… А казаки меня потом высмеивали… И сам атаман объявил мне, что в казаки я не гожусь…

— А я гожусь! — раздалось тут задорно около двух братьев.

— Ах, это ты, Кирюшка? — сказал Илюша и приятельски поздоровался с подошедшим к ним товарищем их детских игр.

— А я гожусь! — повторил Кирюшка. — Я все их свычаи и обычаи уже вызнал и не дам тоже маху. За мою храбрость мне и от дувана их тогда малая толика перепала.

— И не за что! — с нескрываемым презрением заметил Юрий.

— Как не за что? Сам ты, чай, видел, как я одного в ангельский чин снарядил.

— То есть добил раненого и беззащитного? Велика храбрость! Молчать бы тебе, а не хвастаться.

— Да сами-то казаки, ты думаешь, отчего храбры?

— Отчего?

— Оттого, что носят на груди ладанки с барсучьей шерстью.