Василий Авенариус - Опальные

В незапамятные времена воевал святую Русь неведомый царь. И пожелал он оставить по себе память на веки вечные. И повелел каждому своему воину снести по шапке земли в одно место. А рать была несметная, и вырос из тех малых кучек земли преогромный холм — Царев курган. А покорив Казань, побывал наш грозный царь Иван Васильевич и на том Царевом кургане, и зависть его взяла, что неведомому басурманскому царю такая вековечная память. И повелел он своему воинству снести курган шапками ж. И унес каждый воин с кургана по полной шапке земли, да снесли они только верхушку холма, и стоит Царев курган, словно бы нетронутый, до днесь.

А июля 29-го дня подошли мы к городу Самаре. А лежит Самара на крутом повороте Волги — Самарской луке, а строения в Самаре все-то деревянные, одни церкви лишь да монастыри из камня сложены. А за Самарой — степь неоглядная, и живут в той степи татары и калмыки, на траве степной разводят табуны конские, а из кобылья молока готовят особое похмельное питье — кумыс; да крепко, слышь, тот кумыс помогает слабосильным людям, особливо кто грудью страдает. А жить в степи, я чаю, зело скучно: провожал нас по степи татарин, да как затянет заунывную песню, так тянул уже, тянул без конца.

— Замолчи ради самого Аллаха! — говорю я ему. А он:

— Пошто?

— Да всю душу мне нытьем своим вытянул! Покрутил он головой, а не замолчал, замурлыкал уже только тихонько про себя.

А августа в 3-й день миновали мы Змиеву-гору; а названа гора так затем, что водились там некогда бессчетно змеи-чудища. Да явился некий русский богатырь и всех их порубил. А был то, думает отец Амвросий, не кто иной, как славный богатырь киевский Добрыня Никитич, что одолел и поганою Змея-Горыныча.

А августа 4-го дня прибыли мы в город Саратов. Невелик город Саратов, а воинства в нем большое множество, чтобы окружных калмыков в послушании держать.

А с виду те калмыки всех людей безобразней: лицо широкое, скуластое, глаза скошенные, рот до ушей, а нос столь приплюснутый, что, глядя издали, и вовсе его не видать. А ездят калмыки всегда верхом, с луком и стрелами, и ездоки они весьма лихие, и стрелять из лука куда горазды. А кочуют они по степи с места на место, где обильнее корм для их лошадей и верблюдов и рогатого скота; а мясо всего охотнее едят они лошадиное и кладут его себе под седло, чтобы мягче стало. А воюют они в степи с такими же кочевниками, как сами, ногайскими татарами, отбивают у них скот, жен и детей, а ногайцы — у калмыков, и отбитое те и другие продают потом на рынке в Астрахани.

А августа 6-го дня прошли мы мимо речки Камышенки. А речка сия тем замечательна, что ею с Дону пробрался разбойничать на Волге Стенька Разин со своими молодцами. И хоть заложен тут ныне на крутом берегу по повелению государеву городок Камышин, да обходят они Камышин хитростью, нагружают свои легкие лодочки на телеги и везут их на Волгу пониже Камышина.

А августа 7-го дня разыгралась на реке погодка, и стали мы на якорь у города Царицына. А укреплен Царицын тоже каменной стеной с башнями и бойницами на отпор татарам и казакам. И не сошел я на берег за проливным дождем. А отец Амвросий отлучился в город повидать в монастыре знакомого чернеца. Да вернувшись на корабль, объявил, что сма-нил-де его тот знакомец остаться у них совсем на житье в монастыре, и что пришел он лишь обняться, проститься со мной в последний раз. Обнимает, а у самого по щекам слезы так и текут: привязался, знать, тоже ко мне. А я того пуще еще заливаюсь: за лето-то стал он мне как бы совсем родной.

— На кого ты меня оставляешь! — говорю, а сам обхватил его за шею, не хочу от себя пустить.

— Мингер Стрюйс тебя не оставит, — говорит, — а в Астрахани не нынче-завтра родного братца своего обретешь. А теперь, — говорит, — дай-кась с распрощаться и со всеми мингерами, поблагодарствовать.

И вот нет уже его с нами, и стало вдруг пусто таково на корабле!

Второй день уже, что отошли мы от Царицына, а все не хватает мне еще отца Амвросия, не с кем по душе словом перемолвиться. Заговаривает, правда, опять ласково со мной Иван Иваныч, да все ж он иноземец, мингер, а не свой брат, русак.

Сама Волга-матушка с Царицына словно осиротела, обездолилась — и не узнать! Берега низкие, пустынные: левый — зеленый, правый — песчаный, но ни бугров, ни утесов, ни лесов, ни жилья человеческого. На желтых мысках да отмелях одни лишь бакланы да бабы-птицы расхаживают, кулички попрыгивают.