Ян Мо - Песнь молодости

Дао-цзин чувствовала себя словно в кошмарном сне. Она даже не успела сообразить, в чем дело, как чьи-то большие руки закрыли ей глаза. Затем на голову ей накинули большой кусок черной материи и плотно завязали внизу. Мир сразу стал темным и страшным, и Дао-цзин больше ни о чем не могла думать. Машина со свистом куда-то неслась, сердце Дао-цзин то бешено билось, то замирало, проваливаясь в бездонную пропасть.

Когда Дао-цзин вытащили из автомашины, втолкнули в какое-то помещение, а затем развязали глаза и руки, она смутно начала догадываться, что произошло.

«Что это — «похищение»?» — подумала Дао-цзин. Она слышала, что гоминдановцы часто прибегали к этому гнусному методу для ареста молодежи. Многие «похищенные» таким образом люди никогда не возвращались.

«Конец! Пришел мой смертный час». В этот момент ее снова втолкнули в какую-то дверь. Дао-цзин могла открыть глаза и посмотреть, куда ее привели, но она не сделала этого. Она не хотела видеть логово бандитов и, словно настал ее смертный час, крепко зажмурилась, дожидаясь последнего мгновения.

— Такая молоденькая студентка. Как ты сюда попала?

— За что тебя?

— Может, ты откроешь глаза? Здесь ведь не монашеская келья — вроде бы не к чему!

Женские голоса, довольно приветливые, заставили Дао-цзин открыть глаза.

Сырость, мрак, теснота и зловоние, царившие вокруг, помогли ей понять, что она не в преисподней и не в камере пыток, а в тюрьме. Кто-то уступил ей место. Она присела на край нар. Со всех сторон ее окружили женщины.

— За что тебя арестовали? — почти одновременно послышалось несколько удивленных голосов.

— Не знаю. — Дао-цзин ощупала свои болевшие руки и окинула взором незнакомые лица. — Я шла домой после занятий. И оглянуться не успела, как меня втолкнули в машину, завязали глаза и привезли сюда.

— А, так ты политическая! Но почему тебя привели сюда? — проговорила всклокоченная, худая женщина с испитым лицом, на котором выделялись обведенные черными кругами глаза.

Дао-цзин встревоженно спросила:

— А вы все здесь за что сидите?

Полная женщина с золотыми зубами, боясь, что ей не удается первой завладеть вниманием Дао-цзин, поспешно поманила ее пальцем и затараторила:

— За что сидим? За все, что угодно!.. За проституцию, за азартные игры, за курение опиума, за воровство, за контрабанду, за содержание притонов.

При этих словах толстуха улыбнулась, кивнув головой в сторону худощавой женщины, и обнажила ряд золотых зубов.

Та сразу вспыхнула, словно ее оскорбили в лучших чувствах, и, в свою очередь, набросилась на толстуху:

— Вы еще не знаете, из каких притонов тут есть птички! Старые шлюхи! Вот эта — по роже видно, какими «хорошими болезнями» болела…

Толстуха разозлилась и плюнула в лицо худощавой женщине. Визг и брань заполнили душную, темную камеру. Отборная ругань вбежавшей надзирательницы восстановила тишину. Дао-цзин охватило омерзение.

«Что это за люди?» Она думала, что ее поместят с политическими. А так — лучше бы ее расстреляли!

Одну за другой она оглядела всех арестанток: несколько женщин, похожих по одежде на крестьянок, понуро сидели на нарах, зато другие — в рваных и грязных шелковых платьях — чувствовали себя совсем непринужденно: одни напевали непристойные песенки; другие глотали опиумные шарики; третьи, лежа на спине на деревянных нарах, курили.

«Кого они мне напоминают?» — раздумывала Дао-цзин. Внезапно перед ней с поразительной ясностью всплыло злое лицо мачехи, ее вульгарные песенки, стук костей мацзяна. Она с отвращением сплюнула и отогнала от себя этот образ. Не найдя на нарах свободного места, Дао-цзин присела в углу на корточках и, обхватив голову, решила подремать.

На полу было сыро и холодно. Просидев некоторое время на корточках, она все же решила сесть прямо на пол. Ей было не до сна, и она снова и снова начала размышлять над тем, почему ее схватили гоминдановцы.

Откуда они могут ее знать? Если ее взяли из-за листовок, из-за знакомства с революционерами, то почему ее не поместили вместе с политическими? Она вспомнила, что в чемодане, в кармане платья осталось несколько листовок, а на дне чемодана — журналы, принесенные Дай Юем. «Найдут ли их? А что, если за это гоминдановцы меня расстреляют?» При этой мысли Дао-цзин стало бросать то в жар, то в холод, глаза широко открылись. Она и не помышляла о сне и задремала только перед самым рассветом.

На следующий день утром Дао-цзин вызвали на допрос. Следователь едва успел спросить ее имя, возраст и социальное положение, как откуда-то появился элегантный мужчина в европейском костюме. Подойдя к следователю, он шепнул что-то ему на ухо, и тот несколько раз подряд утвердительно кивнул головой. Мужчина показался ей знакомым, однако она не могла припомнить, где именно встречала его. Она почувствовала безотчетный страх, но в этот момент следователь произнес: