Ян Мо - Песнь молодости

— Хун-бинь, — тревожно спросила она, — ты не передумал? Ты не забыл, что тебе уже пятьдесят девять лет?

— Знаю, — торопливо ответил профессор и налил себе чаю. — Дорогая, на белом свете есть девяностолетние люди, но поступают они, как молодые. А можно и в двадцать лет стать стариком. Я уже решил. Не будем больше говорить понапрасну. — Он взял со стола очки, протер их и, волнуясь, добавил: — Эти очки — плохие, не подходят. Судя по опыту «девятого декабря», пожалуй, придется драться. Принеси мне те, в черепаховой оправе: будут сидеть прочнее, а то, если разобьют, я в двух шагах ничего не увижу.

Жена замерла на месте:

— Хун-бинь, чем дальше, тем больше ты становишься похожим на ребенка! Это же смешно. Мы разрешили Сяо-янь участвовать в революции. Но ты… ты только подумай, Хун-бинь, ведь мне в этом году тоже исполняется пятьдесят лет, а младшая дочь еще очень мала. В твоем возрасте, да еще в такую холодную погоду может всякое случиться… — Она замолчала и приложила платок к глазам.

— Ха-ха! — вопреки ее ожиданиями громко рассмеялся профессор и похлопал жену по плечу. — Вы, женщины, всегда преувеличиваете. Если рассуждать так, как вы, то не найдется ни одного человека, который стал бы рисковать. Так, чего доброго, и свету конец придет! Нет, пойду! Приготовь мне что-нибудь поесть, да поплотнее! Я еще потягаюсь с молодежью!

Жена принесла чашку супа-лапши с яйцами и несколько пирожков, зажаренных в масле. Довольная, она глядела, как профессор с аппетитом ел все это, но на сердце у нее росла тревога. Да, старик действительно превратился в ребенка! Он торопился и напоминал пылкого юношу, собирающегося на вечер танцев. Закончив еду, он посмотрел на улицу. Едва брезжил рассвет. Профессор стал рыться в карманах, достал свою любимую паркеровскую ручку, адреса многочисленных знакомых, толстую записную книжку, связку ключей и торжественно вручил все это жене:

— Это мои самые дорогие сокровища. Возьми их. Мало ли что… Тогда сбереги. Здесь мой труд за многие десятилетия научных исследований…

Госпожа Ван заплакала, опустив голову. Потом взяла себя в руки, аккуратно сложила вещи и с неожиданной для нее твердостью сказала:

— Хун-бинь, я пойду вместе с тобой!

— То есть как? — удивился профессор. Ему и в голову не могла прийти мысль, что его жена, слабая женщина, решится участвовать в таком опасном предприятии.

— Почему тебе можно, а мне нельзя? — решительно спросила она.

Профессор был в затруднении и не нашелся, что ответить. Он поднял руки и улыбнулся:

— Хорошо, хорошо! Пойдешь. На фронте борьбы за спасение родины одной старухой больше станет.

И профессор с женой, борясь со студеным ветром, направились к женскому общежитию Пекинского университета в поисках Ван Сяо-янь. Там ее не оказалось. Им сказали, что она ушла к воротам Дунчжаймынь. Ван Хун-бинь подхватил жену под руку и заторопился к месту сбора.

Около ворот бурлил людской поток. У профессора зарябило в глазах. Сердце сжалось. Вдруг он увидел своего студента Ван Чжуна, который держал речь, размахивая тонкими руками. В морозной утренней дымке слабые лучи солнца падали на его темное и узкое лицо. Доносился визгливый голос:

— Друзья! Здесь только что выступал представитель студенческого союза. Он, пожалуй, прав, что мы, студенты Пекинского университета, должны пробудиться и, не боясь жертв, подняться на борьбу. Но позвольте спросить, с кем мы должны бороться? Против кого должны быть направлены наши усилия? Я хочу предупредить всех: мы не должны попасть в сети всяких там капитулянтских партий и стать их орудием! Нельзя допустить, чтобы наша кровь и впредь проливалась в навозную яму. Знаете ли вы, что кое-кто во весь голос призывает к созданию единого антияпонского фронта? Но на деле это не что иное, как единый капитулянтский фронт, который означает объединение с гоминданом, то есть с предателями родины…

9 декабря многие из нас попались на удочку. Нам говорили про отпор, про выступление против продажи Северного Китая. А на деле? Самая настоящая западня. Наши молодые сердца и кровь были использованы для того, чтобы кое-кто сделал себе карьеру и нажил политический капитал. Не поддадимся на эти уловки! Мы, молодежь, горячо любим родину и будем бороться не только с японским, но и с любым другим империализмом! Нас больше не обманешь! Мы — за революцию! И безоговорочно! А пройтись раз-другой по улице, выкрикнуть лозунг — это пустозвонство!

В наэлектризованной толпе послышались одобрительные выкрики: