Льюис Уоллес - Бен-Гур

– Я не знаю, что сказать, но я слышу.

– Тогда обещай мне. Поклянись всеми богами…

– Но, благородный трибун, я же еврей.

– Тогда поклянись твоим Богом или тем, что является самым святым в твоей вере, – поклянись исполнить то, что я тебе сейчас скажу, и так, как я тебе это скажу; я жду твоего обещания.

– Благородный Аррий, по тому, как ты это говоришь, я думаю, что это будет нечто чрезвычайно важное. Скажи же мне сначала твое желание.

– Но тогда ты пообещаешь мне выполнить его?

– Лучше будет тебе сказать свое желание, и… Клянусь Богом отцов моих! В нашу сторону идет корабль!

– Откуда?

– С севера.

– Ты можешь определить, чей он?

– Нет. Я знаю только весло.

– На нем есть флаг?

– Я не вижу никакого флага.

Аррий несколько минут пребывал в глубоком раздумье.

– Он держит прежний курс? – наконец спросил он.

– Да, прежний.

– Попробуй разобрать, какой на нем флаг.

– Никакого флага нет.

– И никаких других признаков?

– Он идет под парусом, у него три ряда весел, и он быстро приближается – это все, что я могу о нем сказать.

– Римский корабль в случае победы был бы расцвечен множеством флагов. Должно быть, это враги. А теперь послушай, – снова посерьезнел Аррий, – слушай меня, пока я еще могу разговаривать. Если это галера пиратов, твоя жизнь в безопасности. Они могут отпустить тебя на свободу, могут снова засадить за весло, но убивать они не станут. Но что касается меня, то…

Голос трибуна дрогнул.

– Perpol, – справившись с волнением, решительно произнес он. – Я слишком стар, чтобы пережить бесчестье. Пусть в Риме узнают, как Квинт Аррий, будучи римским трибуном, погиб вместе со своим кораблем, окруженный врагами. Вот что я хочу, чтобы ты сделал. Если галера окажется пиратской, сбрось меня в воду, чтобы я утонул. Ты меня слышишь? Поклянись, что сделаешь это.

– Я не поклянусь, – ответил Бен-Гур твердо, – и я не могу этого сделать. Закон, высший для меня, о трибун, делает меня ответственным за твою жизнь. Возьми свой перстень, – с этими словами он снял с пальца печатку, – возьми его, а вместе с ним и все свои обещания помощи в случае спасения. Правосудие, которое пожизненно приставило меня к веслу, сделало меня рабом; теперь я не раб, но я еще и не свободный человек. Я сын Израиля и по крайней мере сейчас хозяин сам себе. Возьми обратно свой перстень.

Аррий слушал молча, не шелохнувшись.

– Не желаешь? – спросил Иуда. – Тогда не в гневе и не из презрения, но, чтобы освободить себя от ненавистной мне обязанности, я отдаю твой дар морю. Смотри, о трибун!

Широко размахнувшись, он бросил перстень в волны. Аррий услышал всплеск, но даже не пошевелил головой.

– Ты совершил глупый поступок, – произнес он, – для человека в твоем положении. Со своей жизнью я могу свести счеты и без твоей помощи. Нить жизни я могу оборвать и сам, но, если я это сделаю, что станется с тобой? Люди, обреченные на смерть, предпочитают получить ее от рук других по той причине, потому что душа, которая, по мнению Платона, есть у каждого, возмущается при мысли о самоуничтожении; вот и все. Если это пираты, я покину этот мир. Я это уже решил. Ведь я римлянин. Успех и честь для нас одно и то же. Но я хотел сделать тебе добро, ты же не захотел принять его. Перстень был единственным свидетелем моей воли, доступным мне в этой ситуации. Мы оба обречены. Я умру, сожалея о победе и славе, вырванных у меня из рук; ты же умрешь несколько позже, проклиная долг благочестия, по глупости соблюденный тобой. Мне жаль тебя.

Бен-Гуру предстали последствия его поступка более четко, чем раньше, но он тем не менее не ощутил в своей душе сожаления о сделанном.

– За все три года моей неволи, о трибун, ты первый по-доброму взглянул на меня. Хотя нет! Был еще один человек.

Голос его стал едва слышен, на глазах навернулись слезы, и перед его внутренним взором предстало, как наяву, лицо мальчика, который подал ему воды около древнего колодца в Назарете.

– Во всяком случае, – продолжал он, – ты был первым, кто спросил меня, кто я такой. И когда я вытащил тебя из воды, когда ты в последний раз показался на поверхности, то я тоже думал о том, что ты можешь помочь мне в моем положении. Все же я сделал это не только из корысти, заклинаю тебя поверить в это. Я предпочитаю лучше умереть вместе с тобой, чем быть твоим убийцей. Я столь же тверд в своем решении, как и ты. Даже если бы ты, о трибун, предложил мне все сокровища Рима, я не стал бы убивать тебя. Твои Катон и Брут – всего лишь младенцы по сравнению с тем, чей закон должен исполнять каждый еврей.